Китайцы. Моя страна и мой народ

 
Дом, который ты купил, хорошо огорожен и действительно очень удобен, только, по-моему, двор слишком мал, так что небо, когда ты на него смотришь, недостаточно велико. Мне, человеку, не терпящему никаких ограничений, это не нравится. В ста шагах к северу от дома есть Попугаев мост, в тридцати шагах от него стоит Сливовый терем, вокруг которого много свободного пространства. В молодые годы я пил там вино и оттуда любовался поросшими ивами берегами, деревянным мостиком, ветхими лачугами, полевыми цветами на фоне старых городских стен. Я был совершенно очарован всем этим. Если бы ты мог достать пятьдесят тысяч, то мог бы купить для меня большой участок земли и построить там небольшой дом, где я провел бы остаток дней. Мне хотелось бы построить вокруг домика земляную стену, посадить много цветов, деревьев и бамбука. Я хочу, чтобы у меня была вымощенная галькой садовая дорожка, которая вела бы от калитки до дверей дома. В доме будут две комнаты: одна — гостиная, другая — кабинет, где бы я держал книги, картины, кисти, тушечницу, кувшин для вина и чайный сервиз и где бы я мог говорить о поэзии и литературе с моими хорошими друзьями и молодежью. У задней стены домика будут жилые помещения для членов семьи: три комнаты, две кухни и комната для прислуги. Всего будет восемь комнат — все с соломенными навесами, и я буду полностью удовлетворен. Еще до восхода солнца, взглянув на восток, я увижу красный отблеск на утренних облаках, а на закате мне будет видно, как солнце светит из-за крон деревьев. Если встать на самое высокое место во дворе, то можно увидеть мост, и облака, и воды вдали, а когда вечером собираются гости, то видны огни в соседских домах за стеной. И все это будет в тридцати шагах на юг от твоего дома, а от садика на востоке все это будет отделять маленькая речушка. Это было бы идеально. Кто-то может сказать: это действительно удобно, но как быть с ворами. Они не знают, что воры — люди бедные. Я бы открыл им дверь, пригласил войти и обсудить, чем бы я мог с ними поделиться. Они могли бы взять все что им нужно. И если им ничего не подойдет, то пусть они даже унесут старый ковер великого Ван Сяньчжи и заложат его за сотню. Пожалуйста, мой младший брат, помни об этом, поскольку твой глупый брат собирается счастливо провести свою старость. Интересно, смогу ли я осуществить то, чего так желаю.
 
Подобная сентиментальность типична для китайской литературы. Если идеалы сельской жизни Чжэн Баньцяо основаны на его поэтическом чувстве братской любви к бедному крестьянину, что присуще даосскому духу, то идеалы сельской жизни Цзэн Гофаня — на стремлении сохранить семью, а это тесно связано с конфуцианской семейной системой. Поэтому идеалы сельской жизни укрепляют семью как отдельную ячейку, составную часть социальной системы. И деревня тоже становится отдельной ячейкой, составной частью политико-культурной системы. Любопытно, что Цзэн Гофань, способный военачальник и государственный деятель середины XIX в., в письмах детям и племянникам постоянно предостерегал их от любых проявлений расточительности, советовал им сажать овощи, разводить свиней, унавоживать свои поля. И все эти призывы к усердию и бережливости имели единственную цель — дальнейшее процветание семьи.
Если неприхотливость, умеренность могут надолго сохранить единство семьи, то эти качества играют ту же роль и в отношении всей нации. Цзэн Гофань недвусмысленно выразил эту мысль: «В семьях сановников, где дети привыкли к расточительности, процветание возможно на протяжении лишь одного-двух поколений; в семьях торговцев, усердных и бережливых, оно растянется на три-четыре поколения; семьи же возделывающих землю и изучающих книги, живущие скромно и незаметно, процветать будут пять-шесть поколений. Пока в семье царят сыновняя почтительность и дружелюбие, процветание может длиться восемь-десять поколений».
Теперь совершенно понятно, почему Цзэн Гофань считал, что «разведение рыб, разведение свиней, выращивание овощей и выращивание бамбука — это четыре вещи, которыми нельзя пренебрегать. С одной стороны, — писал он, — тем самым мы продолжаем традиции наших предков, с другой же — заглянув через забор, осознаешь разумность жизни, а войдя во двор, осознаешь причину нашего процветания. Даже если вам придется потратить немного больше денег и нанять нескольких помощников, то эти четыре вещи стоят того. По этим четырем вещам можно определить, процветает семья или приходит в упадок».
 
Так или иначе, судя по семейным наставлениям, начиная от Янь Чжитуя (531—591), Фань Чжунъяня (989—1052) и Чжу Си (1130—1200) вплоть до Чэнь Хунму (1696—1771) и Цзэн Гофаня (1811—1872), прилежная, бережливая, живущая простой жизнью семья оставалась идеалом, общепризнанной основой здорового морального наследия нации. Семейная система настолько слилась с моделью сельской жизни, что их уже невозможно отделить друг от друга. У древних греков «простота» была словом высокого стиля, и у китайцев «простота» была словом высокого стиля. Вроде бы человек знает все выгоды цивилизации, но осознает и опасности, исходящие от нее. Эллины ценили радости жизни, но и сознавали их эфемерность, страшились зависти богов, поэтому и готовы были радоваться тому, что проще, но долговечнее. Китайцы считают, что наслаждаться слишком большим счастьем — это чжэ фу. Такой человек сокращает отпущенное ему для жизни количество счастья. Поэтому, как писал один ученый конца эпохи Мин, «человек должен быть столь же тщателен в выборе удовольствий, насколько он тщательно избегает всяческих бедствий». И его призыв: «Выбирай счастье попроще» каким-то образом нашел отзвук в китайской душе. Человеческое счастье столь шатко, что самой надежной его гарантией является возврат к простоте и природе. Так и должно быть, и китайцы инстинктивно это осознают. Они стремились к выживанию своих семей, и они добились этого для всей нации.
  
Молодая нация
 
По-видимому, китайский народ благодаря врожденному недоверию к цивилизации и приверженности простому образу жизни сумел избежать вредных влияний города. Это наводит на мысль, что так называемую китайскую цивилизацию нужно воспринимать не напрямую, не в наивысших ее достижениях, а именно как цивилизацию, предпочитающую традиционный, простой образ жизни и отнюдь не готовую расстаться с ним. Это, конечно, не та цивилизация, которая гарантирует народу мир без периодических кровопролитий и беспорядков, войн, голода и наводнений.
То, что страна после 2000 лет относительно цивилизованной жизни все еще предоставляла жизненный материал для известного сюжета из «Шуй ху» («Речные заводи»), если изредка было еще возможно людоедство, в какой-то мере раскрывает нам тайну живучести социальных традиций, противостоящих всеразрушающей цивилизации. Сун Цзян, Ли Куй и другие громилы-разбойники с горы Ляншаньбо хоть и жили спустя 15 веков после Конфуция, но для нас они вовсе не представители одряхлевшей цивилизации, а веселые дети народа на самой заре культуры, когда о гарантиях безопасного существования никто и не помышлял. Итак, китайская нация, не достигнув вместе с Конфуцием полной зрелости, просто радовалась затянувшемуся детству.
Это приводит нас к чрезвычайно интересному предположению о фактическом возрасте китайской нации. Являются ли присущие китайцам особенности этнической общности характерными чертами древней нации или китайцы во многих отношениях являются молодой, еще не созревшей нацией? Можно провести следующее разграничение: китайцы в культурном отношении являются древней нацией, а в национальном — молодой. Такой точки зрения придерживаются некоторые современные антропологи. Гриффит Тейлор [23] в соответствии со своей схемой миграционных зон относит китайцев к самому молодому пласту человеческой эволюции. Хэвлок Эллис (1859—1939; английский сексолог и мыслитель. — Примеч. ред.) тоже считает, что азиаты в национальном плане инфантильны: в какой-то степени они сохраняют приспособляемость, гибкость и первородное стремление во всем следовать первозданной простоте, т.е. своей детской природе, прежде чем достичь определенного развития. Возможно, затянувшееся детство — более подходящий термин, поскольку «инфантилизм» и «задержка развития», или «стагнация», и другие термины, вводят в заблуждение.