Грязная жизнь (ЛП)

— Я тоже тебя люблю, детка.
Он погладил меня рукой по саднящей щеке, а затем провел костяшками пальцев по разбитой губе, отчего я ойкнула. Дино выглядел обеспокоенным, когда положил руку на мои плечи и повел меня наверх. Он привел меня в ванную и, насколько мог, осторожно намочил тряпочку и очистил меня. Переплетая наши пальцы, он потянул меня в сторону постели. Я замялась. Дино встретился со мной взглядом и вопросительно нахмурил брови.
Монстр внутри него сидел на привязи, я выдавила небольшую улыбку, которая не коснулась моих глаз, и посмотрела в сторону туалета. Он понял намек и, нежно чмокнув мои опухшие губы, оставил меня в покое. Когда я закрыла дверь ванной комнаты, меня прорвало. Я обняла себя руками за талию и с тихими всхлипами упала на пол.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Дино постучал и спросил все ли в порядке. Спустив воду в туалете, я ополоснула заплаканное лицо и вышла, чтобы лечь на супружеское ложе с мужчиной, который поднял на меня свою руку.
Мой муж занимался со мной любовью в ту ночь. Он делал это так нежно и ласково, что после того, как он уснул, я тихо плакала в подушку от облегчения. Он обнимал меня всю ночь, его тело было таким родным и теплым.
Когда я проснулась утром, Дино сидел в полуметре от нашей постели, обнаженный, опустив голову на руки. Мои движения подсказали ему, что я проснулась, он посмотрел на меня. По-прежнему неуверенная во всем, я задрала одеяло к подбородку и попыталась облизнуть губу, но когда язык прошелся по ране, я вздрогнула. Я не видела то, что видел он на моем лице, но его реакция все сказала сама за себя: я была месивом. И он был полон раскаяния.
Дин встал, посмотрел на мое лицо, не моргая. Сжал руки в кулаки по бокам, стиснув челюсти. И я заметила, как много эмоций сменяли друг друга в его глазах. Боль, сочувствие, ярость, стыд. Положив руки на бедра, он наклонил подбородок, и я ждала.
— Прости, — прошептал он, его голос дрожал.
Надежда вспыхнула где-то глубоко внутри меня. Крошечный огонек, за который я яростно ухватилась, отчаянно не давая ему погаснуть.
Дать ему погаснуть было не вариантом.
Я отказывалась верить, что вышла замуж за монстра. Я была уверена, что та ночь больше не повторится.
Как же я ошибалась.
Глава 3
ЮЛИЙ
Уставший, раздраженный и голодный я сижу на краю этой слишком мягкой для мотеля кровати, пока надеваю ботинки и завязываю шнурки.
Я убеждаю себя успокоиться, но Линг и ее воздыхатель, Чип, не давали мне спать всю ночь. И я не могу найти в себе силы простить ее. Клянусь богом, если услышу, что она плачется на то, что чувствует себя усталой, я напинаю ее тощую, одетую в «Гуччи» задницу.
Провожу рукой по волосам, направляясь в ванную, чищу зубы и мою лицо. Мешки под глазами выглядят нехорошо, особенно если учесть, что у меня назначена встреча. Я покачиваю головой своему отражению и, вздыхая, бормочу:
— Ну ты и сука, Линг.
Эта женщина настоящая гигантская заноза в моей заднице.
Я приглаживаю руками пиджак, затем направляюсь к двери, по пути хватая сумку. Напяливаю солнцезащитные очки и подхожу к двери Линг, затем громко стучу. Когда она не открывает, прикусываю внутреннюю часть щеки. Как только поднимаю руку, чтобы еще раз постучать, дверь открывается.
Я окидываю Линг взглядом. Она одета, накрашена и готова. Ее вишневые губки растягиваются в улыбке, и когда я не замечаю ни капли усталости в ее лице, это просто нереально бесит меня.
Но потом она тут же напоминает, почему я таскаю ее везде за собой.
— Доброе утро, солнышко, — широко улыбаясь, она протягивает мне бумажный пакет и стакан кофе на вынос огромного размера. В пользу Линг можно прибавить еще очки, когда я замечаю на пакете жирные следы от еды.
Фыркнув, беру пакет и кофе в одну руку, а в другую — сумку Линг и свою. Иду к машине и по пути слышу, как она смеется позади меня.
— Что нашло на твою задницу этим утром? — Когда она оказывается возле меня у пассажирской стороны, ее улыбка становится хитрой. — Если ты мило попросишь, я расскажу тебе, что вошло в мою прошлой ночью.
 
Я поджимаю губы, затем, разблокировав машину, открываю дверцу и закидываю наши сумки на заднее сиденье. Она же продолжает смеяться, чем еще больше портит мое настроение.
Я делаю глоток кофе. Он теплый и крепкий. Черт, кофе мог бы быть ледяным, и я все равно с огромной радостью выпил бы его. Открываю пакет, заглядываю внутрь, и мой живот громко урчит. Что бы там ни было — пахнет вкусно. Я вытаскиваю упаковку, разворачиваю и делаю гигантский укус сэндвича. Вкус поражает меня, и я стону. Проглотив еду, я еще раз кусаю сэндвич с яйцом и беконом, и, практически не жуя, делаю еще один укус.
Я ощущаю взгляд на себе. По-прежнему пережевывая, поворачиваюсь к Линг и замираю. С набитым ртом, бормочу:
— Что?
Она кривит в отвращении губы и поднимает брови.
— Никогда не привыкнут к тому, как ты ешь. Ты свинья. — Она наигранно вздрагивает. — Отвратительно.
Закинув остаток сэндвича в рот, я говорю:
— Старые привычки. — Беру кофе и делаю глоток. — Если бы ты побывала в тюрьме, то поняла бы.
В неверии Линг пялится на меня, прежде чем отворачивается к окну.
— Я знала кучу людей, которые сидели в тюрьме. Не только знала, но трахала их. — Она пригвождает меня взглядом. — И они не ели, как свиньи.
Я завожу машину и тихо отвечаю:
— Конечно, ели. Наедине с собой.
В тюрьме между тобой и твоей едой есть время, за которое ты можешь затолкать в рот большее количество этой еды, пока кто-то огромнее и сильнее не решит, что ему твоя еда нужнее, чем тебе. Если ты не ешь быстро, ты не ешь вообще. В первую неделю мне везло съесть половину своей порции, пока ее не отбирали у меня. Я быстро понял всю эту «вертикаль власти», и мне она не понравилась.
Поэтому я изменил ее.
Однажды в обед старший большой и грубый парень выбил поднос из моих рук. И к этому моменту мне все уже надоело. Я был уже равнодушным и одиноким в этой адской дырке, которую должен был звать своим домом следующие несколько лет, поэтому если я мог прекратить чувствовать голод, то собирался сделать это.
Я быстро осознал, что если хотел получить эту еду, то должен был бороться за нее.
Колония для несовершеннолетних — это больше зоопарк, чем тюрьма. Если покажешь свою мощь и силу, остальные отстанут. Голод доводит людей. Он питает гнев и раздражение. Этот гнев и раздражение вскоре становятся неукротимой яростью, и прежде чем ты понимаешь это, ты втыкаешь самодельную заточку в живот чувака, с которым играл в баскетбол на прошлой неделе. Голод может заставить делать такие вещи, которые казались невозможными.
Я помню, как поднял поднос и разбил его о голову того парня, и он упал на грязный пол из-за неожиданного нападения. Я помню, как поднял этот липкий, толстый кусок пластика и бил им парня вновь и вновь, и конвульсии его тела приносили мне больное удовлетворение. Помню, как ревела кровь в ушах, пока парень, не двигаясь, истекал кровью на полу. Я так же помню, как наклонялся и поднимал с пола еду, пытаясь съесть ее, пока меня не утащили охранники. Я помню взгляды на лицах других парней, когда меня вели в карцер.
Больше никто не трогал мою еду. Конечно же, я не был самым сильным или большим, но я показал, на что способен. Они все теперь знали, что будут последствия за их действия в мою сторону.
Это была моя не последняя драка в колонии, но вновь вывести на драку меня было сложно. Единственное, в чем я нашел утешение — достать меня было сложнее, чем остальных. Мой самоконтроль был впечатляющим, парни начали подходить ко мне за советом. Первая драка укрепила мое положение в колонии. Я получил его, даже не осознавая, за что дрался. Я был чертовски хорош в этом, и пока года пролетали, негласный уровень уважения ко мне среди сверстников рос. Опять же, я не осознавал, что хотел этого, но получив — это даровало мне кусочек власти, которой не было прежде. Забавно, что это определило мою роль в настоящей жизни.