Жернова (СИ)
На потемневшем от времени столе, прямо перед гостьей старуха разложила по кругу странные предметы — два огарка свечи, разноцветные бусины, невзрачный камушек с дыркой, белесые корешки, птичьи перья, стершуюся монету, соцветия медвяной таволги. Ухватив с земляного пола горсть песка, насыпала его с краю стола. Потом, что-то бормоча, долго рылась среди пыльных бутылей, ни одну не уронив и не разбив. Из широкой банки Гримхильда выудила большую пупырчато-бурую лягушку и посадила ее в середку «круга». Айлин сжала губы, — ей совсем не нравилась противная склизкая жаба, которая смирно сидела в центре стола, дышала, раздувая бледное пузо, и, похоже, не собиралась никуда упрыгивать.
Лягушка эта, ну прямо как я, — мимолетно подумалось Айлин, — сидит, дура, не шевелится, вместо того чтобы мчаться отсюда со всех лап… Как я…
С худой морщинистой шеи старуха сняла простую цепочку, прячущуюся в глубине ее лохмотьев, и покачала перед лицом девушки сверкающим в полутьме темно-красным камнем, оплетенным железной проволокой, грубость которой лишь подчеркивала его сияющую красоту. — Кровь Змеиных гор, — просипела бабка. Айлин на миг показалось, что в затянутых белесой пленкой глазах урхуд отразились алые вспышки самоцвета, облитого дрожащим светом оплывающей свечи. Драгоценный камень занял скромное место между высохшей когтистой лапкой ящерки и кучкой мышиных фекалий. Взяв свечу, Гримхильда наклонила ее и капнула горячим воском на голову жабы. — Ищщи!
Издав утробный рев, от которого Айлин чуть не свалилась с табурета, жаба стала послушно прыгать по кругу на столе. На миг она останавливалась у разложенных гадалкой предметов и протяжно ревела. Когда лягушка, наконец, уселась на свое место в центре круга, старуха покачала трясущейся головой и уставилась на девушку слепыми глазами. — Не видать почти ничего… Все окрест тебя кручено-верчено да пеленой затянуто…
Раскачиваясь всем телом взад-вперед, старуха монотонно забубнила:
— То ли жизнь, то ли смерть,
— То ли тьма, то ли свет,
— Чужая мать, чужой отец,
— Чужой муж, пустое чрево…
— Полетишь птицей, поползешь червем…
— Враг страшный в дому обретается…
— Друг верный в крови купается…
Голос старухи стал тише, слова все более неразборчивы, и вот она уже опустила голову, будто заснув, но ее белые глаза не закрылись. Так же внезапно Гримхильда вздрогнула всем телом, и опять вперила слепой взгляд в Айлин.
— Ляж на стол да подыми платье, дева, — приказала бабка, одним взмахом худой руки сметая со стола разложенные на нем предметы. Жаба шлепнулась на пол, и возмущенно рявкнув, тяжело попрыгала за порог.
— Ляж! — повторила старуха, — не бойсь, — старая Хильда тебе обережь нацарапает, — хоть чуть, да охранит, когда нужда придет…
Если бы кто потом спросил прионсу Илайну, почему она послушно и даже без внутреннего ропота выполняла требования урхуд, ей бы не удалось ответить. Но тогда, при колыхании свечей, окруженная запахом огня и диких цветов, ей казалось, что так и должно быть. Она легла на стол и оголила живот, задрав робу и нисколько не стесняясь наготы перед чужой полусумасшедшей старухой.
Узловатыми бурыми, как древесная кора, пальцами, та помяла ей кожу на животе, нашарила в корзинке воронье перо и вдруг резко дунула прямо в лицо Айлин, от чего та на миг зажмурилась. А Гримхильда, устремив слепые глаза в потемневшие потолочные балки, принялась что-то царапать пером вокруг ее пупка, глухо бормоча непонятные слова. Было немножко больно и щекотно, хотя старуха довольно сильно вдавливала кончик пера в кожу. — Чуть кровит, — пробурчала она себе под нос, закончив таинственный ритуал. Отойдя к холодному очагу и ухватив горсть золы, втерла ее поверх кровоточащих ранок.
— Подымайся, дева, — мне вздремнуть пора, — проворчала Хильда, и уже не обращая внимания на гостью, побрела к низкой лежанке возле маленького тусклого окошка. Айлин вскочила, осторожно стряхивая с кожи остатки золы и с удивлением разглядывая грубоватый, но красивый орнамент из незнакомых знаков-букв, двойным кольцом охвативший ямку пупка. Ну и как незрячая умудрилась так точно выполнить рисунок, если не владеет яджу. Без сомнения, старуха — просто сильный димед… Когда Айлин оглянулась на похрапывающую бабку, то невольно остановилась, увидав, что в ее седых спутанных волосах, как в уютном гнездышке устроилась розово-бирюзовая птичка. Осторожно выйдя за порог, Айлин едва не вскрикнула… Из плошки с молоком и размоченным хлебом, которую она чуть не опрокинула, мирно насыщались два огромных ворона, толстый серый кот, уж и три полевые мыши, издавая умиротворяющий писк, карканье, мурчание и шипение…
Гретте она все рассказала в подробностях, с удовольствием выслушивая ее охи и ахи… Все, да не совсем… — умолчав лишь о странных словах Гримхильды, которые та невнятно прошамкала уже в полудреме: — А служанку-хохотушку свою не обижай — недолго ей осталось смеяться…
К самому гаданию Айлин отнеслась не слишком серьезно, — это было жутковато, любопытно, загадочно, но и только… Однако же, когда старуха неожиданно упомянула Гретту, ей стало тревожно.
— Она что же — захворает? — почему-то шепотом спросила Айлин.
— Не захворает, — тяжело качнула старуха головой, и птичка в «гнезде» качнулась вместе с ней. — Ее здоровую куры заклюют…
***
Караван состоял из трех длинных и широких двенадцатиколесных вагонов. Впереди двигался вагон для управителя каравана и охраны, центральный вагон, предназначенный для прионсы, соединялся с первым и последним переходными мостками с ограждением, чтобы никто не свалился под колеса во время движения. Массивная конструкция отличалась подвижностью, легко преодолевала повороты, подъемы и спуски, а многоярусные рессоры и высокие резные колеса с каучуковой обивкой по ободу в несколько слоев оберегали путешественников от малейшей тряски, пронося над ровно уложенными плитами старого тракта и жидкой грязью во время ливней.
Во все эти особенности Илайна вникать не собиралась, — ей было достаточно удобства и красоты ее собственного вагона, изготовленного из прочной и легкой древесины серебряника, изукрашенного снаружи резьбой и чудесными арианскими орнаментами, призванными отгонять злых сущностей.
Вагоны тянули восемь тягловых, черных как уголь, верблюдов, — широкогрудых, огромных, с длинными, мощными ногами. Их ухоженная с лиловым отливом шерсть горела на солнце. Меж широко расставленными горбами ведущей упряжной пары сидели два погонщика в ярко-алых накидках с капюшонами и черными повязками с узкими прорезями, в которых сверкали белки глаз. В авангарде и позади каравана на боевых верблюдах с шерстью цвета шафрана ехали вооруженные охранники.
Неулыбчивый и преисполненный важности алрас Юцкан — управитель каравана — низко поклонился Илайне, и лично помог преодолеть пять ступенек, ведущих в вагон, поддерживая за локоть. У входа она оглянулась, охватывая взглядом башни цитадели, где она провела последние годы, и на миг ее сердце сжалось — она навсегда покидает воспитательную «тюрьму», а в подвальном леднике остается несчастная принцесса Фрейя, которой уже никогда не суждено порадоваться солнцу и свободе.
Войдя в салон, Илайна глубоко вдохнула тонкий аромат белых цветов, — по сравнению с жаркой духотой снаружи во внутренних покоях царила нежная прохлада, ласкающая горячую кожу. Мягкий полумрак, в котором дрожал золотистый рассеянный свет настенных ламп, давал отдых глазам, утомленных беспощадным арианским солнцем.
— О, мой Синдри, какая роскошь! — воскликнула Гретта, появившись следом за алрасом — как же давно я не видала такой красоты. Когда мы ехали в Сады, почти пять лет назад, в кортеже не было такого великолепия, как здесь, — возбужденно тараторила Гретта, оглядывая салон, состоящий из двух помещений — гостиной и спальни. Илайна лишь беззаботно улыбнулась, молча соглашаясь с ней. Только теперь, войдя в этот маленький райский мирок, она до конца осознала, насколько отвыкла от чудесных дворцовых убранств, вынужденно погрузившись в душную жару, влажный холод и стылые камни, окружавшие ее в последние годы.