Жернова (СИ)
Мысли прыгали в голове, как земляные блохи. Разорванные кляпом углы рта горели и жгли, стянутые кисти онемели — Бренн вообще их не чувствовал. Затылок раскалывался от боли. Его сильно тошнило, а из-за тряпки во рту он боялся захлебнуться рвотой. Удавка, хоть была и ослаблена, но продолжала стягивать шею, не давая нормально дышать. Бренн попытался придвинуться к парням, елозя на заднице, и замычал, надеясь, что кто-то из них вытащит кляп и ослабит душивший его ремень. Но те лишь угрюмо покосились на него, а девушки не шевельнулись.
Что за хрень?! Все произошло так быстро, что он ничего не успел понять. Грабители? Чушь! Ни один грабитель не станет подкарауливать жертву в грязном переулке, заваленном старыми бочками… Может, его с кем-то перепутали? А вот на это похоже, особенно когда вспомнились последние слова одного из нападавших — доставить его живьем. Точно — ждали кого-то другого. Валяясь на земляном полу, Бренн лихорадочно пытался додуматься до чего-то, что прояснило бы ситуацию, но четко осознавал лишь одно, — никто не знает, где он, а Морай и Дуги начнут искать его только утром, и вряд ли от этого будет толк. А за это время с ним сотворят, все, что угодно.
Услышав тяжелые шаги, Бренн поджался. За решетчатой дверью, направив фонарь ему в лицо, остановился рослый офицер в красно-серой форме. Скорп-сержант из Службы правопорядка. Желто-серые глаза, выпуклый подбородок с ямкой, длинные, ухоженные, свисающие ниже подбородка рыжеватые усы. Офицер отпер замок, и мазнув взглядом по девушкам в углу, наклонился над Бренном, довольно щурясь, как сытый кот.
— С сего момента ты, грязный ушлепок, — злостный преступник, обвиняемый в бродяжничестве и воровстве, — спокойно заявил ему вислоусый. Бренн возмущенно замычал, пытаясь вытолкнуть языком тряпку. С нескрываемым злорадством офицер продолжал:
— Пытаешься возразить, отброс? — скорп пригладил пальцами кончик уса, — зря! Ты, как я вижу, здоровый парнище, который таскается по городу, нигде не работает и не имеет дома… А не работающий на благо короля подданный может выжить только за счет воровства или грабежа добрых людей. Значит — ты вор, и по закону, тебе следует отрубить руку и отправить в шахты Змеиных гор. А может ты вообще убийца? Или насильник? — скорп задумчиво поковырял в зубах.
Бренн яростно замотал головой, широко раздувая нос, чтобы словить хоть немного воздуха. Ну точно его с кем-то спутали! И вообще, неужто этот страж порядка и спокойствия держит его за тупорылого лоха? — ведь при всей суровости лаарских законов, для суда обязательно требовались доказательства, свидетели… Да и где сам суд, в конце концов. Никто не может беспричинно обвинить в воровстве или убийстве свободного подданного… Даже Судьи Ордена Непорочных ищут свидетелей, выявляют улики и только потом выносят справедливый приговор… Перед глазами на миг мелькнуло потное изуродованное лицо пекаря. Ну да, улики… справедливый приговор…
Скорп нагнулся к нему, так что стал слышен сладковатый душок помады для волос. Приглаживая ладонью блестящие усы, офицер добавил, растягивая слова: — Но у меня хорошее настроение, вор, насильник и убийца, и потому я подарю тебе твою сраную жизнь и продам тебя Тухлому Крабу! Может быть, он выдрессирует из такой никчемной блохи, как ты, умелого живца. Владельцу Казаросса постоянно требуются крепкие порхи для кровавых игрищ.
Ткнув сапогом в грудь Бренну, он опрокинул его на спину и, надавив каблуком на живот, спросил: — Как тебе такая идея, ушлепок? Ты должен лизать мне сапоги за то, что тебя не покалечили, не отправили подыхать в шахты и за то, что каждый день ты будешь видеть родной Бхаддуар. Правда, недолго…
Потянувшись и рыгнув, Вислоусый отошел к двери, загремел засовом и, не поворачиваясь, бросил через плечо: — Кто дернется или вякнет — буду отрезать по кусочку и скармливать своему любимому псу. Начну с ваших мочек и сосков, ублюдки…
Девушки затряслись в рыданиях, парни скорчились, будто стараясь казаться меньше. Бренну казалось, что он, как жалкая муха, попал в центр жуткой паутины, похожей на железное устройство в Испытательном Рауме, где он висел, растянутый на ремнях. Висел и ничего не мог сделать или хоть как-то повлиять на события.
Когда вдали затихли шаги скорпа, в камеру вошел пожилой тюремщик и, шаркая сапогами, приблизился к Бренну: — Ты не станешь кусаться, порх, если я вытащу кляп, сниму удавку и посажу на цепь? Не станешь драться? — задал он вопрос, ставя на земляной пол гнутую жестяную миску с водой. Бренн замотал головой, глядя на воду. Надзиратель выдернул ему изо рта слюнявый ком, снял с шеи ремень, надел железный ошейник, закрепив цепь на стенном кольце, и лишь после этого развязал запястья. Бренн лихорадочно хватал открытым ртом воздух, еле разгибая почти вывернутые руки.
— Ладони и пальцы жечь будет, — оно всегда так бывает. Но ты не кричи, не кричи, порх, терпи, иначе Зигор, то бишь, твой хозяин господин Зигор Болли, обозлится, и будет только хуже. — Тюремщик подвинул ему миску: — Лакай из миски, порх, да не пытайся хвататься руками — все одно — разольешь. Или терпи, коли гордый, пока руки не отойдут…
— Я не порх, я не вор, я свободный подданный Бренн Ардан — прохрипел он, решив, что не станет лакать по-собачьи, как бы ни хотелось пить. — Это какая-то дерьмовая ошибка…
Перед глазами закачалось желтое морщинистое лицо надзирателя. Откашлявшись, старик проскрипел: — Ошибка? Может, оно и так, только это уже неважно… Забудь свое прежнее имя, порх. Привыкай к новой жизни. Привыкай стоять на четвереньках, поджимать зад и с готовностью подчиняться… иначе будет хуже.
Хуже? Он задыхается в вонючей камере. Не чувствует рук, не чувствует даже слабой пульсации яджу из-за сильной боли в голове и охватившей его паники. Его собираются лишить свободы, сделать никчемным бесправным порхом, как его мать… Старый, вызревший в детстве, ужас набросился на него голодным зверем, захлестнув темной волной. Бренн почти не соображал. Куда уж хуже!
Но старый тюремщик оказался прав.
Глава 10. Новый милый дом
… он выдрессирует из тебя умелого живца — живое мясо для кровавых игрищ в Казаросса… — страшные слова долбили изнутри голову, и этот долбеж не стихал.
Бренн хорошо помнил первое впечатление от Игры Живцов, в которой принимали участие дрессированные молодые порхи. Помнил азарт и дрожь предвкушения, когда в Аквариуме Казаросса началась бойня между десятками морских летучих тварей, доставленных из южных морей, и полуголыми юнцами, вооруженными копьями, тесаками и трезубцами. Живцы прыгали над бурлящей водой по мосткам, перебегая между ними по узким брусьям, и одновременно отбивались от летучих мурен, химер и небольших акул. А хищные рыбы остервенело впивались в почти незащищенные тела живцов, вырывая из них куски мяса. Под конец Игры зелено-голубая вода в Аквариуме стала красной, а из тридцати порхов выжило меньше половины.
Они с Дуги смотрели представление с «балкона» — самого верхнего яруса Аквариума, откуда фигурки людей казались живыми игрушками, специально изготовленными для развлечения публики. Он помнил куски мяса, оторванные кисти рук, и мертвые тела живцов, плавающие среди дохлых рыб. Они тоже казались ненастоящими, а кровавое зрелище влекло и отталкивало одновременно. Бренн испытывал азарт, желание выиграть хоть немного по ставке, а смутная жалость к покалеченным и погибшим меркла под натиском острого ощущения — он здесь, наверху, в полной безопасности делает ставки, а там — внизу — порхи, участь которых — служить свободным. Именно это проповедовалось в Лааре веками и тысячелетиями. Всегда. На Играх Бренн даже забывал о судьбе матери, и лишь через некоторое время, придя в себя, начинал испытывать неловкость, стыд и душевный раздрай.
Правда недавняя жесткая проверка на яджу, когда, корчась от боли и страха в Рауме, он оказался на грани жизни и смерти, похоже, напрочь отбила у него тягу к кровавым представлениям. По крайней мере, в последние дни Бренн даже думать не мог о развлечениях такого рода. И не мог представить, что его детский ужас воплотится в реальность, и с ним произойдет то же, что случилось с его матерью. Что по неведомому капризу Жизнедателя, судьба вмиг превратит его из свободного подданного в презренного порха, швырнув в подвалы Казаросса.