Беглецы

Кое-кто из ребят прыснул со смеха.
— Не сомневаюсь, что за все время, что ты провел в компании домашнего скота, ты многому научился, — колкостью на колкость ответила девушка.
— И, как я уже сказал, мог бы научить тебя.
Вся аудитория покатилась со смеху. Суджа метнула на товарищей свирепый взгляд, а на Чина даже не взглянула, тем самым лишив его удовольствия. И с этого момента они стали подкалывать друг друга постоянно.
Когда Суджа вступила в дискуссионный клуб, Чин тоже стал его членом только ради того, чтобы высказывать там противоположное мнение. Они начали ходить на занятия вместе, с книгами в руках, никогда не касаясь друг друга, но всегда держась рядом. Они оба записались в кинематографический клуб и всегда садились рядом в кафетерии. Через некоторое время их имена стали употреблять вместе: «Суджа и Чин», причем Суджу всегда упоминали первой. Чин чувствовал, что Суджа ему симпатизировала, да и в учебе он преуспевал, но формально парень по-прежнему оставался никем. Он был неотесанным провинциалом низкого происхождения, а его семья не обладала ни положением, ни влиянием, поэтому казалось невероятным, чтобы такая девушка, как Суджа, стала бы проводить с ним время.
Суджа тоже это отчетливо понимала, и интуиция подсказывала ей, что ее превосходство может разрушить их хрупкие отношения. Она преуменьшала связи своей семьи и даже сводила к минимуму собственные достижения. Когда ей предложили второй год стажировки в газете «Нодон», Суджа две недели не решалась рассказать об этом Чину, боясь, что это лишний раз подчеркнет ее привилегированность и семейные связи в обществе Пхеньяна. Но в конце концов она все-таки сделала это, когда они вместе выходили из аудитории.
Они свернули в коридор, залитый мягким рассеянным светом: зимний день был на излете и уступал место вечерней меланхолии. У самых дверей библиотеки Суджа проговорила:
— Ты же знаешь про мою стажировку фотографом в газете?
— Ага.
— Наверное, я продолжу ее и на следующий год.
— Я думал, что стажировка продолжается только год.
— Мне сказали, что я могла бы… — Суджа помедлила в нерешительности. — Что они могли бы продлить ее.
— Серьезно?! — воскликнул Чин.
— Да, — тихо ответила Суджа, боясь, что он обидится или расстроится.
Ее отец был в бешенстве, когда узнал об этом предложении, и грозился выбросить ее фотоаппарат. Аппа хотел, чтобы она сосредоточилась на учебе, а не шлялась круглые сутки по городу, снимая. Ей не терпелось узнать, что думает об этом Чин.
— Они продлевают тебе стажировку на год? Это же большая честь! — Чин остановился как вкопанный. — Никому никогда не разрешают стажироваться по два года.
Суджа слегка пожала плечами и уставилась на свои ноги.
— Поздравляю! — воскликнул Чин. — Чего же ты такая кислая? Тебе надо прыгать от счастья!
— А ты этому рад?
— Конечно! Это же почетно. Я тобой горжусь!
— Но… — Она замялась, внезапно смутившись оттого, что собиралась сказать. — Некоторые люди говорят, что мне не следует работать журналистом, что это неподобающе для девушки.
— Неподобающе?! И кто же это говорит? «Нодон» лишится звезды, если не возьмет тебя.
— Это не в газете говорят, — покачала головой Суджа.
Чин испытующе посмотрел на подругу.
— Твои отец и мать, — догадался он, представив, как родители из высшего класса могут отреагировать на то, что их дочь решила работать фотографом.
Она кивнула:
— Они не желают, чтобы я бегала по городу и щелкала фотоаппаратом. Им хочется, чтобы я была преподавателем. Ну знаешь, занималась бы чем-то достойным.
— Хм… — промычал Чин.
Они шли по коридору плечом к плечу, но не осмеливаясь взяться за руки, чтобы никто не увидел.
— Подожди немного, — сказал он спокойным голосом, — и мы уговорим их.
Суджа почувствовала, что их тела движутся согласованно, как руки пловца, рассекающие бархатистую гладь озера. Она взглянула на Чина, и ее душа наполнилась спокойствием. Когда он был рядом, ей казалось, что все утрясется, все закончится хорошо.
Суджа стала приводить Чина в темную комнату, где они, словно под плащом-невидимкой, прятались от всего мира и его козней: пристальные взгляды преподавателей, сокурсников, друзей и даже родных оставались за дверью. Они стояли в душном красном мраке, остро ощущая жар на коже и тепло дыхания друг друга; часами погружали снимки в кюветы с реактивами и вместе отсчитывали секунды. Это было монотонное, но в то же время успокаивающее своей простотой занятие.
 
Однажды Чин опустил палец в закрепитель и что-то нарисовал на одной из ее недопроявленных фотографий. Он быстро переложил снимок в ванночку с проявителем, а потом наблюдал за тем, как Суджа выудила мокрую фотографию и встряхнула ее, разбрызгав проявитель. Она резко замерла и внимательно всмотрелась в карточку расширившимися глазами.
— Оппа[2], это ты написал?!
Чин фыркнул от распиравшего его смеха.
— Ты что, не знаешь, что изменять фотографии — это преступление?! — воскликнула она. — Ты портишь собственность общенациональной газеты «Нодон», и это уголовно наказуемо!
Кровь отлила от лица Чина. Черт, что он наделал!
— Я не хотел… Я… Мне очень жаль, — забормотал он. — Черт возьми!
Он протянул руку к снимку, но Суджа подняла его выше. Она попыталась сохранить суровое лицо, но ее рот расплылся в улыбке:
— Я не собираюсь заявлять на тебя, оппа. — Суджа игриво оттолкнула его.
— Дай мне, — попросил Чин. — Надо порвать его.
— Нет. — Суджа держала снимок на весу. — Он мой. Я его сохраню.
— Но это же преступление! Я же не знал! Не знал!
Она закатила глаза:
— Все в порядке. Правда! Никто никогда не узнает. — Но я должен буду сознаться, — настаивал Чин. — Ну, оппа, какой же ты дурачок! Все нормально, я просто пошутила. — Суджа приподняла бровь, озорно посмотрела на Чина, а потом добавила: — Наверное.
Чин нервно присвистнул и положил руки ей на плечи. Он подумывал о том, чтобы встряхнуть ее, но вместо этого сжал в объятиях. Она очень непростая, эта Суджа, и он не был на сто процентов уверен в том, что девушка просто шутила, но это его уже не беспокоило.
Из-за очаровательной грубоватости ее шутки у него в груди будто открылся невидимый замочек. Теперь ему легче дышалось рядом с ней, и это было странно, потому что прежде он даже не осознавал своей скованности. Чин, испытав огромное облегчение, позволил себе наконец расслабиться и свободнее почувствовать себя в собственной шкуре — вернее, в разных шкурах: деревенщины, беглеца из маленького городишки, вершителя собственной судьбы, блестящего студента, нерешительного ухажера. Впервые в жизни он понял, что такое быть в ладу с самим собой и со всем миром, и, конечно же, до ужаса испугался все испортить.
А Суджа поняла, что встретила человека, который подходит ей по всем параметрам: интеллекту, темпераменту и амбициозности. Ей словно удалось впервые вытянуться в полный рост, и она наслаждалась этим. Рядом с Чином Суджа полностью могла быть собой и, так же как и он, хотела быть больше и лучше во всем, включая их отношения. Девушка постоянно искала способы удивить его, а на одном из свиданий решила проверить, насколько он ей доверяет, и попросила встретить ее на вокзале.
— Ладно, а что потом? Мы куда-то пойдем? — поинтересовался Чин, прикидывая, нужно ли ему брать с собой удостоверение личности.
— Увидишь, — загадочно ответила Суджа.
Чин приехал на десять минут раньше и ждал ее у выхода к платформам, где то и дело в воздух взметались клубы пыли и ощущался запах машинного масла и сладкий аромат дука[3]. Он стоял в вестибюле и выискивал глазами Суджу среди плотного потока пассажиров. Народ проталкивался мимо стоящих посреди платформы лоточников с дымящейся выпечкой.
— Дук! Сладкий, горячий дук! — то и дело выкрикивали они.
Чин прождал минут тридцать и уже собирался уходить, как внезапно почувствовал чье-то присутствие рядом, и в следующий миг ему на глаза набросили повязку. Руки Чина резко взметнулись и ухватились за нее, но она уже была крепко затянута. Парень весь напрягся, готовясь дать отпор, но тут раздался голос Суджи: