Отважные капитаны. Сборник
«Когда будете готовы, сэр, просто уроните платок», — прошептал Номер Первый.
«Боже милостивый! — Старик едва не подпрыгнул от неожиданности. — А? Что? Какое зрелище! Какое невероятное зрелище!» — И добрых пару минут он стоял как вкопанный, глядя на происходящее, и не мог наглядеться.
А Гласс не проронил ни словечка. Он отвел руку младшего лейтенанта, в которой тот держал платок, чтобы завязать ему глаза, — уверенным и твердым движением. Не испытывай мы тех чувств, о которых я вам говорил, то, пожалуй, его поведение могло бы вызвать бурные аплодисменты.
— Я не могу открыть глаза, иначе меня стошнит, — отчетливо выговаривая слова, сообщил вдруг из-под стола морской пехотинец. — Я, конечно, мертвецки пьян, и сам это знаю, но в тот момент никто не смог бы превзойти Эдварда Гласса, солдата морской пехоты ее величества. Я был перепуган едва не до смерти... А ты продолжай, Пай. Гласс тебя поддержит — как всегда и везде!..
— И тогда Старик уронил свой носовой платок, а расстрельный взвод дал залп. Гласс повалился лицом вперед, дергаясь и корчась с ужасающим правдоподобием, прямо на расстеленный перед ним гамак, к которому уже были привязаны колосники. Расстрельная команда шагнула вперед, скрыв от всех остальных тело казненного, которое парусный мастер уже зашивал в импровизированный саван. Когда же они подняли гамак с палубы, он был насквозь пропитан кровью! А ведь они зарезали всего одну курицу из запасов для офицерской кают-компании. Вот вы, например, знали, что у курицы столько кровищи? Я, честно говоря, и думать не думал.
А Старик, как рассказывал мне впоследствии Хоп, остался на мостике, пораженный до глубины души. Расстрел произвел глубокое впечатление и на Номера Первого, хотя и куда меньшее, ведь в его обязанности входило подумать о своей ненаглядной палубе и о том, как избавиться от следов свежей крови.
«Одну минуту, сэр! — сказал он, когда Старик повернулся, чтобы уйти. — Надо дождаться погребения, каковое, как мне доложили, состоится немедленно».
«Нет уж, с меня довольно, — ответил капитан. — Давая общие указания насчет казни, я и вообразить не мог, что у меня на борту собрались столь даровитые исполнители. У меня до сих пор мурашки по коже бегают».
Морские пехотинцы снесли тело вниз. Затем горнист снова исполнил траурный марш, и мы услышали всплеск, донесшийся из открытого порта носовой шестифунтовки, а потом зазвучала куда более бодрая мелодия. А тем временем вся нижняя палуба наперебой поздравляла Гласса, который принимал комплименты как должное. Он недурной актер, хоть и морпех.
«А теперь, — сказал Старик, — пора избавиться от нашего Антонио. Насколько я понимаю, он сейчас мокрый, как мышь, от страха».
Разумеется, все происходило куда быстрее, чем я об этом рассказываю. Мы догнали трамповый угольщик, разумеется, заранее сообщив Антонио о том счастливом исходе, который его ожидает, — и справились, готовы ли там принять безбилетного пассажира. «Вот как?» — удивились там и добавили, что будут весьма благодарны. Наша щедрость глубоко поразила их, и нам пришлось лечь в дрейф и дождаться, пока там спустят шлюпку. А затем Антонио, который был явно недоволен и удручен таким поворотом событий, вежливо предложили перейти на борт другого судна. Не думаю, что он горел желанием, и пришлось поручить Хопу растолковать ему ситуацию. Не успели мы оглянуться, как он уже мощным пинком вышвырнул Антонио вниз по трапу. По правде говоря, Хоп не отличался медлительностью, да и французы были ему симпатичны, но вот шанс дать пинка лейтенанту, пусть даже иностранного флота, выпадает исключительно редко.
Не успела шлюпка с угольщика отчалить от «Архимандрита», как у нас на борту произошли разительные перемены. Старик обратился к команде с речью, словно Элфинстон и Брюс [60] после всеобщих выборов в Портсмуте, когда я был совсем еще мальчишкой.
«Джентльмены, — сказал он, — я обращаюсь к вам именно так, поскольку вы проявили себя настоящими джентльменами: я благодарю вас от всего сердца. Статус и положение нашего недавнего товарища по кораблю — горячо оплакиваемого сослуживца, можно сказать, — продолжал он, — вынудили нас предпринять некоторые шаги, не предусмотренные уставом и флотским регламентом. И вы благородно пришли мне на помощь. И теперь, — заявил наш Старик, — вы совершенно несправедливо обзавелись репутацией самого разнузданного корабля в британском флоте. Свинарник покажется кое-кому королевским дворцом по сравнению с нашим крейсером. И теперь нам предстоит устранить последствия этой непристойной оргии, — закончил он. — За работу, криворукие и бестолковые амалекитяне! [61] За работу, черти соленые!»
— А что, разве у капитанов флота принято так обращаться к экипажу, мистер Пайкрофт? — осведомился я.
— Я уже говорил вам, что передаю лишь самую суть его речи. Боцман быстренько перевел слова Старика для обитателей нижней палубы, если можно так выразиться, и те тотчас уразумели, что к чему, и взялись за дело. Нам потребовалась ровно половина ночи, чтобы привести корабль в божеский вид, и уже к восходу солнца он опять сверкал как новенький, а мы подвели итоги и возобновили службу. Я много размышлял об этом, представляя, как Антонио швыряет уголек в бункере этого трампа. Должно быть, он был сильно удивлен, не так ли?
— Так и есть, мистер Пайкрофт, — ответил я. — Но теперь, раз уж мы коснулись этого, позвольте задать вам вопрос: разве и все вы не были удивлены, пусть даже совсем немного?
— Для нас это стало приятным развлечением, которое внесло разнообразие в привычную рутину, — заявил мистер Пайкрофт. — И мы сочли это удивительно легким способом послужить своей стране. Но — тут Старик был прав — еще неделя подобных маневров, и дисциплина окончательно рухнула бы... А теперь не могли бы вы познакомить меня с тем, как Антонио описывает в своей книжонке расстрел Гласса?
Я удовлетворял его любопытство чуть ли не десять минут. У меня, конечно, получилось лишь бледное подобие того красочного описания, которое накропал «М. де К.» — в нем явственно чувствовалась душа поэта, глаз моряка и сердце патриота своей страны. А его отчет о спуске с борта «бесславного судна, оскверненного кровопролитием» на «широкую грудь томно вздыхающего ночного океана» можно сравнить лишь с описанием «обесчещенного гамака, погружающегося в мрачные глубины, пока горнист на мостике исполняет мелодию, полную неописуемой жестокости».
— Кстати, а что сыграл горнист после водного погребения Гласса? — поинтересовался Гласс.
— О! Всего лишь «Строго конфиденциально». Это старая моряцкая песня. Мы пели ее во Фраттоне еще пятнадцать лет назад, — сонно пробормотал мистер Пайкрофт.
Я помешал остатки сахара в своем стакане. Внезапно в таверну ввалились какие-то вооруженные люди, промокшие и раздраженные. За их спинами нервно улыбался Том Уэсселз.
— Где этот скандально известный тип — Гласс? — рявкнул сержант патруля.
— Здесь! — Морской пехотинец вскочил и вытянулся в струнку. — Но не обязательно принюхиваться ко мне, потому что я убийственно трезв.
— Ого! А что это ты здесь поделывал?
— Слушал трактаты. Можете сами убедиться! У меня сегодня выдался замечательный вечер. Отобедал в здешнем роге изобилия. Целая толпа бездельников с золотыми нашивками станет болтать, что я будто бы смылся в самоволку, но вы не верьте ни единому слову. Я заранее прощаю их. Это был исключительный вечер, не забывайте! — Потом он заискивающим тоном обратился ко мне: — Я слушал все, о чем вы говорили, хоть и с закрытыми глазами, но не упустил ни словечка. — Он презрительно ткнул большим пальцем в сторону мистера Пайкрофта. — Вот он — простой матрос. В этой истории он не видит ничего смешного. Вот это-то и прискорбно...
С этими словами рядовой Гласс удалился, тяжело опираясь на руку одного из патрульных.
