Отважные капитаны. Сборник

— Нет, именно что повинности, раз уж речь зашла о его незаконном пребывании на флоте ее величества. И вот тут-то старина Хоп, наш старшина-сигнальщик, затейник и балагур, обратил мое внимание на его руки. 
«Если пошевелить мозгами, — заявил Хоп, — то станет ясно, что эти руки отродясь не занимались честным трудом. И если ты скажешь мне, что эти руки принадлежат проклятому португальцу, который зарабатывает себе на жизнь тяжелым ремеслом, я не стану называть тебя лжецом, но скажу, что и ты, и Адмиралтейство сами не знаете, что несете». 
Хоп всегда изъяснялся изысканно, и шуточки у него были под стать — как и все остальное, кстати. И он решил присмотреть за этим малым. Надо отдать ему должное, он не стал брать кока на абордаж, а решил взять его измором и потому стал делиться своими подозрениями с пушкарями правого борта, да еще и насвистывать себе под нос. А наш кок, надобно заметить, терпеть не мог, когда на борту кто-нибудь насвистывает. «Что с твоими потрохами?» — наконец взъярился он, доставая солонину из бочки. «Не обращай на меня внимания, — ответил ему Хоп. — Я всего-лишь старый сигнальщик, из которого уже песок сыплется. Но, если уж говорить о том месиве, которое ты называешь жратвой, я очень надеюсь, что ты не станешь варить сапоги своего португальского приятеля вместе с той свининой, которую сейчас так брезгливо нюхаешь!» «Сапоги! Сапоги! Сапоги! — взвыл Реталик и заметался по палубе, как таракан под веником. — Сапоги на камбузе! Помощник кока, немедленно вышвырнуть за борт сапоги этого чертова аборигена, который вздумал прятаться в катере!» 
Не успел Хоп и глазом моргнуть, как сапоги полетели за борт, чего он и добивался, как вскоре выяснилось. 
«Какие славные у него копытца, у этого нашего беглеца, — сказал он мне. — Присмотрись повнимательнее, Пай. Ногти ровные и аккуратно подстриженные, мозоль-натоптыш на мизинце, что бывает, когда носишь слишком тесную обувь. Что скажешь, Пай?» 
«Беглый герцог, а? — говорю я ему. — И картошку он чистить не умеет. Он и ножа-то такого в руках не держал. Он же не кожуру с нее снимает, а буквально кромсает ее на куски». 
«Хотел бы я знать, что он на самом деле умеет? — протянул Хоп этак задумчиво, словно про себя. — Присмотрись к нему. И выправка у него какая-то иностранная. Непростой он малый, ох, непростой». 
Ну а когда дело дошло до команды «Койки вниз!», что по-нашему, по-морскому, означает «Спокойной ночи», я специально подобрался к Антонио поближе. Ему швырнули гамак и сказали, чтобы он подвесил его и ложился спать. Началась обычная суета, и я подвел его к кормовому проходу, за которым располагаются каюты офицеров. Но он управился и без меня. 
«Mong Jew!» — говорит он, оглядываясь по сторонам и принюхиваясь. И еще раз: «Mong Jew!» [56] — на чистейшем французском. А потом забрасывает свой гамак, крепит его, прыгает внутрь и сворачивается клубком. 
«Совсем недурно для португальского новобранца», — сказал я себе, оставил его в покое и пошел к Хопу. 
Еще через три минуты меня догоняет наш младший лейтенант. А раскипятился он из-за того, что будто бы я приказал Антонио подвесить гамак прямо на проходе. Разумеется, я вертелся как уж на сковороде и все отрицал. На флотской службе этому быстро учишься. Тем не менее, чтобы доставить мистеру Дукейну удовольствие, я спустился вниз — переместить Антонио. Вы, может, и не знаете, но существуют всего два способа выбраться из гамака, когда обрезают его растяжки. Вот Антонио как раз и воспользовался вторым способом и ловко соскользнул на обе ноги. Тут уж и я уразумел кое-что. Во-первых, ему уже доводилось спать в гамаке, а во-вторых, он вообще не спал. Тогда я упрекнул его за то, что он улегся прямо там, где его оставили, вместо того чтобы постоять в сторонке и подождать, пока ему укажут надлежащее место. В этом-то и заключается самая суть флотской дисциплины. 
В самый разгар моей воспитательной работы из своей каюты выставил свой бушприт старшина-артиллерист и велел нам обоим заткнуться, добавив парочку замечаний, которые дозволял ему унтер-офицерский чин. И вот, торопясь убраться оттуда подобру-поздорову и предоставив Антонио заново подвешивать свою чужеземную задницу в другом месте, я вдруг наступил босой ногой на какой-то небольшой предмет, валявшийся на палубе. Не останавливаясь, чтобы поднять его, и не сбавляя шага, я прижал его ступней и так дохромал до комингса люка. Там я быстро нагнулся, подхватил предмет правой рукой и отправился разыскивать Хопа. 
 
Это оказалась записная книжица карманного формата в сафьяновом переплете, сплошь исписанная несмываемым карандашом закорючками по-французски — со всеми этими ихними предлогами и частицами. Уж настолько-то я в языке лягушатников разбираюсь. 
Хоп принялся листать ее. До женитьбы он был близко знаком с одной француженкой-полукровкой — еще когда матросом первого класса ходил по реке Сайгон на канонерской лодке. Он хорошо понимал по-французски... правда, в основном, разговорную речь, а не письменную. 
«Пай, — сказал он мне, — ты — непревзойденный тактик! Сдается мне, с этим судовым журналом нашего друга-португальца дело нечисто. В общем, надо идти к капитану. Не сомневайся, он воздаст тебе по заслугам». 
«Ни за что, — ответил я ему. — Эммануэль Пайкрофт не из тех, кто ставит мины на пути капитана первого ранга ради сомнительных почестей. Обойдусь как-нибудь. Мне и здесь неплохо». 
«Что ж, делай как знаешь, — не стал спорить Хоп. — Но я все равно замолвлю за тебя словечко». 
«Заткнись, Хоп, — говорю я ему, — иначе я перестану считать тебя своим другом. У капитана свои обязанности, у меня — свои. Так что давай останемся при своих и не будем описывать ненужную циркуляцию». 
«К дьяволу циркуляцию!» — заявил Хоп. — Я намерен прямым курсом отправиться в уютную каюту нашего капитана». — И он туда действительно отправился. 
Мистер Пайкрофт подался вперед и отвесил морскому пехотинцу основательного леща. 
— Эй, Гласс! Это ведь ты стоял на часах, когда Хоп отправился к Старику — в первый раз, с моющейся книгой Антонио? Ну-ка, расскажи нам, что было дальше. Ты ведь уже протрезвел и даже не догадываешься, насколько! 
Морпех осторожно приподнял голову на несколько дюймов. Как и утверждал мистер Пайкрофт, он действительно выглядел трезвым — во всяком случае, по меркам легкой королевской морской пехоты. 
— Хоп влетел к нему, — проговорил он, — проговорил он, — как испуганная антилопа, держа под мышкой сигнальную грифельную доску. А Старик как раз собрался отужинать — причем весьма обильно, не то что мы с тобой, когда всю ночь и еще полдня у нас во рту и крошки не было. Кстати, раз уж речь зашла о еде... 
— Нет-нет, довольно! — вскричал Пайкрофт, отпуская ему очередного тумака. — Так что там насчет Хопа? 
Я, по правде говоря, испугался за ребра пехотинца — а вдруг они треснут? — но тот лишь икнул в ответ. 
— А, Хоп! У него все было записано на его грифельной доске — я так думаю — и он сунул ее прямо под нос Старику. «Закройте дверь, — говорит Хоп, — ради всего святого, закройте эту чертову дверь!» Это он про каюту. Затем, должно быть, Старик обронил что-то насчет кандалов. «Я надену их сам, сэр, прямо в вашем присутствии, — отвечает ему Хоп, — только выслушайте сначала мои молитвы... Ну или что-то в этом роде. Со мной, кстати, было то же самое, когда я обозвал нашего сержанта толстобрюхим, тупоголовым и вонючим козлом, которому давно пора на пенсию. А судьи написали в приговоре: «Использовал оскорбительную лексику», чем испортили весь эффект. 
— Хоп! Хоп! Хоп! Что было дальше с Хопом? — проревел Пайкрофт. 
— С Хопом? Да ничего особенного. Дверь была закрыта, и ничего больше не происходило до тех пор, пока Хоп не вышел из каюты Старика — задрав нос кверху и сияя, как новый шиллинг, или что-то в этом роде. Он был до невозможности горд собой. «Смотри, не лопни от самодовольства», — сказал я ему. 
Тут мистер Гласс вновь погрузился в полудрему.