Магазин работает до наступления тьмы 2 (СИ)

Вспышка: Варвара Спиридоновна у классной доски в очередной раз рассказывает чужим внимательным детям историю своей борьбы и победы. Она нашла призвание в учительстве и почти счастлива. Еще в детстве ей хотелось не сидеть вместе с остальными детьми за партой, а вызывать их к доске и бить линейкой за бестолковость.
До поры до времени ей хорошо удавалось скрывать свои видения. Даже когда она увидела, как пузырится, преобразуясь в нечто омерзительное, лицо больного сына одного из ее высокопоставленных товарищей по партии. Он, еще пошатываясь после недавнего приступа, стоял перед ней навытяжку и под полными любви взглядами родителей тараторил свежевыученный стишок. Товарищ был заметно шокирован, когда Варвара Спиридоновна вдруг начала кричать на его бесценного мальчика: «Скройся, скройся!» — но всё списали на расстроенные нервы и женскую чувствительность. От той вспышки осталось ощущение досады: ведь Варвара Спиридоновна долгие годы потратила на то, чтобы всякую чувствительность из себя вытравить, чтобы стать железной, звенящей, безупречной. А раз чувствительность была неотъемлемой женской чертой, то Варвара Спиридоновна не желала быть вполне женщиной. Товарищ, учитель, соратник — вот кем она стремилась быть и считала, что нет для ее репутации ничего губительней обыкновенной бабьей истерики.
Но постепенно у нее сдавали нервы, а чудовищных, огненноглазых, оплавленных харь вокруг становилось все больше. Ведь никто не объяснил Варваре Спиридоновне, что это не их количество угрожающе растет, а ее неуклонно развивающаяся с годами способность к духовидению позволяет ей замечать новые виды скрытых в человеческих скафандрах монад. Отвратительные образы начали преследовать ее и во снах — видимо, в какой-то момент к Варваре Спиридоновне прицепился сноходец. Она не выдержала и в докладных записках «наверх» начала информировать партийное начальство о целенаправленном захвате их рядов классово и сущностно чуждыми элементами. Сначала к этому прислушивались, но потом, когда Варвара Спиридоновна все явственней стала намекать на то, что эти элементы имеют нечеловеческую природу, отношение соратников к ней начало меняться. Одна знакомая даже попыталась тайком пригласить ее на глубоко законспирированную встречу спиритов, которые занимали солидные посты в партии и одновременно с этим еженедельно встречались для совместного столоверчения. Варвара Спиридоновна и об этом составила записку, отметив в ней, что именно этот кружок мракобесов, по-видимому, и способствует внедрению сущностно чуждых элементов в сплоченные человеческие ряды. Был скандал, кого-то посадили, а всем надоевшую Варвару Спиридоновну почти насильно отправили в санаторий для старых политкаторжан. Там она, потрясенная количеством монад, проникших в ослабленные политкаторжанские тела, устроила несколько безобразных сцен с битьем персонала и посуды, пыталась, как указано в деле, поджечь санаторий и была переведена в психиатрическую лечебницу. Но в одной из вспышек памяти сохранилось, как длиннобородый дед из старых политических, приплясывая от нетерпения, разбивает о свою голову бутыль с керосином, чиркает невесть откуда взявшейся спичкой — и выбегает из палаты, объятый пламенем и истошно вопящий…
В психиатрической лечебнице и начался настоящий ужас. Боялась ли Варвара Спиридоновна, везя в условленное место угрожающе тяжелую коробочку из-под конфет? Немного, но она помнила о всеобщей цели. Было ли ей страшно заглядывать в огненные глаза чудовищ, которыми оборачивались то дворник, то нарком, то сидящий на первом ряду отличник с оттопыренными ушами? Пожалуй, но и это было терпимо. Испугалась ли она до истерики, поняв, что до конца своих дней обречена прозябать среди размазывающих по себе кал старух и матерящихся санитаров, которые гонят этих старух голыми в коридор во время шмона в палатах и рвут ей рот сухим пальцем, проверяя, проглочены ли таблетки? О да. Вспышками осталось самое гадкое: досмотры с поиском во всех естественных отверстиях запрещенных предметов вроде иголок, бритв и папирос, сбивающая с ног струя ледяной воды и гогот зрителей, пятна загустевшей крови на кафеле, которые она монотонно трет щеткой, стоя на коленях, кресло с ремнями и резь в глазах от низко нависшего операционного светильника…
 
— Гляди, братец. — Товарищ второжительница сдернула с головы растрепанный седой парик. Поперек голого глянцевого черепа шел выпуклый неаккуратный шов. — Тогда разговорами не пользовали. Тогда в самый механизм лезли.
А потом однажды ночью, таинственным образом миновав все преграды и дежурные посты, к Варваре Спиридоновне явился неприметный худосочный человечек с вечной полуулыбкой, по которой никак нельзя было понять, действительно ли он улыбается или у него просто такое строение лица. Варвара Спиридоновна поднатужилась и сквозь мокрую вату в голове вспомнила человечка — он много лет работал ее личным шофером. И она не раз недовольно жмурилась, когда ей попадал в глаза яркий блик от кольца-печатки на его обхватившей руль пятерне.
В полутемной, вонючей, полной храпа и бреда палате бывший шофер предложил Варваре Спиридоновне некий зеленоватый флакончик и выбор: дальнейшее позорное угасание среди сумасшедших или новенькая, с иголочки жизнь чуть иного, чем прежде, свойства и возможность принести пользу человечеству. Поразмыслить над этим предложением Варвара Спиридоновна была уже не в состоянии — постоянная боль раскалывала голову, а немногочисленные мысли застыли где-то под просверленной лобной костью, как мухи в холодце. Но она помнила, что сызмальства рвалась принести пользу человечеству. Выслушав посланника Начальства, она молча приложилась к флакончику и тем же утром была увезена под простыней в мертвецкую.
Так закончила свои дни пламенная Варвара Спиридоновна и возникла товарищ второжительница, немедленно поступившая в полное распоряжение Начальства, а годами позже откомандированная на захолустный перекресток в Химках, связывавший всего четыре осколка. Делом своей новой жизни Варвара Спиридоновна полагала вовсе не поиск вещей не в себе, который шел как бы в довесок, а перековку особо трудновоспитуемых монад. Сейчас в ее коррекционном отряде имени Девятого Термидора состояло всего трое фамильяров, но это было временное затишье — обыкновенно Варвара Спиридоновна усмиряла, обучала дисциплине, а потом передавала Начальству до полутора десятков монад за раз. Взамен Начальство почти не обращало внимания на существование лавочки в Химках, но товарищ второжительница все равно каменела, когда кто-нибудь из фамильяров, отправленный к почтовому ящику за газетами, приносил письмо с синей сургучной печатью.
— Я тебе, братец, как на духу скажу. Юлить никогда не умела и учиться не собираюсь, — зашептала Варвара Спиридоновна, нависнув над Славиком лысым черепом. — Подумай-ка, крепко подумай, для чего я тебе все это рассказываю? А чтоб гонор с тебя сбить, пока не поздно. Духовидение это чертово — не дар и не умение, а беда. Бубновый туз на спине. Как себя проявишь открыто — пиши пропало. Везде глаза, везде уши, узнают, что духовидец, — жизни тебе не дадут. Понял?
— Но не все духи злые, они почти как мы… — вжавшись в кресло, попытался возразить Славик.
От хохота на перечеркнутой шрамом лысине Варвары Спиридоновны проступил пот. Немного успокоившись, она глотнула еще коньяку, коснулась рукой макушки и, выругавшись сквозь зубы, нахлобучила парик обратно.
— Я ж тебе не о бесенятах толкую, — уже мягче продолжила она, — а о Начальстве. Нельзя перед Начальством себя обнаруживать. Они тебя, братец, в такой выбор между жизнью и гробом загонят, что ты предпочтешь гроб. Затравят, как зайца, подтолкнут, когда падаешь. Посодействуют твоей гибели всецело, а в последний момент с выбором и явятся. Что, мол, предпочитаешь — с концами помереть или в наше владение перейти? Всегда и со всеми духовидцами они так испокон веку делают. А когда ты потом поймешь, хватишься — тю! Ни жизни уже, ни воли. Сколько лет я на борьбу с эксплоатацией положила — и рабой стала. Второжитель себе не хозяин, он только бесенятам своим хозяин, а им самим Начальство владеет безраздельно. Что велено, то и делаешь. Проштрафился — упразднят. Ясно тебе?