Держись от меня подальше (СИ)

Я могу признаться самой себе, что люблю его. Я осознаю это и принимаю, как факт. А что такое любовь? Это болезнь. Как грипп. Надо ею переболеть. Нужно время. Я, может, и не верила во весь этот бред, который трактовал мне мой мозг, но в рассуждениях была логика. В голове родился план, в который следовало посвятить и Артёма.
Так что, преследуя эти глубокие идеи, я остановилась и развернулась к нему.
Главное, нужно быть безжалостной.
— Давай так — я даю тебе и мне неделю.
Он опешил:
— То есть? Что ты имеешь в виду?
— Я хочу подумать.
— О чём тут думать? Ты не хочешь быть со мной?
— Не знаю, — почти выдохнула я и покачала головой.
Артём процедил мои слова:
— Не знаешь?
Я теребила в руках шарф, кивнув ему. В горле вновь образовался комок. Хотя, думается мне, никуда он и не исчезал, просто в некоторые моменты, словно обрастал шипами, как атакующий дикобраз.
— Артём, — он весь внимание. — Я не попрыгунчик на верёвочке, которым можно играть, когда тебе вздумается. Его можно оттолкнуть, через пять секунд вновь держать в руках, а через десять вновь выбросить. Меня — нет.
— Ты… ты так воспринимаешь мои действия?
— Ты трактуешь их иначе?
Шер сжал губы, прикрыл глаза и перевёл дыхание:
— Ясно, — он сделал характерный жест рукою «выметайся». — Можешь быть свободна.
Я не сразу осознала его слова:
— Так ты… принимаешь мои условия?
— Вали! — зло выкрикнул он.
— Я уйду.
— Прекрасно! Сваливай! Иди к своему Оливеру, уверен, с ним тебе лучше. Ведь он покупает тебе одежду, обращается с тобою, как с куколкой фарфоровой и чуть ли не лужей растекается. И, конечно же, — он вскочил с насиженного места и сорвался на крик, — никогда не отталкивает!
— По-моему, ты сейчас что-то не то говоришь.
— Я думаю иначе. Неделя? К чёрту! Предлагаю расстаться. Навсегда.
— Отлично.
И правда. Хорошо, что он это сам предложил. Я ещё была щедра, выдвигая в качестве бонуса семь дней.
— Расстаёмся! Держись давай подальше.
— Согласна. Но знаешь, что самое интересное?
Он немного напрягся, уперев руки в бока:
— В этом есть что-то интересное? Что же?
— Тебе и недели не нужно будет, чтобы вновь решить, что мы должны быть вместе, — он вздёрнул бровь, изогнув её в изящной манере. — Так вот, когда это случится, пожалуйста, я очень тебя прошу, не пытайся со мной связаться. Я ведь не больно чего прошу. Это не Эверест покорить и не Тихий океан переплыть. Пожалуйста…
Он прервал мои душевные излияния ржачем. По-другому не скажешь. Шерри стал гоготать как гиена. Хотелось верить, что его смех напускной и настоящее в нём только слёзы: я заметила, что глаза моего (моего ли?) ковбоя подозрительно поблёскивают.
Ему потребовалось время, чтобы успокоиться, но я дождалась.
Лицо словно надело маску строгости, ни тени улыбки, голос грубый:
— Детка, вали уже! — указал он на дверь, вальяжно развернулся и ушёл в спальню.
Сидя на ступеньках в своём подъезде, я не решалась войти домой. Чувствовала себя убогой и вопрошала: «С чего мне всё это привалило? За какие такие заслуги?» А также не могла поверить, что Шер поступил со мной так некрасиво. Хотя чего я ожидала? Я же не предполагала, что он побежит за мною следом и вновь попросит прощения, скажет, что он дурак и что больше никогда не оттолкнёт, что будет всегда рядом, не предаст, будет любить вечно?.. Нет?
Сердце в груди сжалось, опровергая отрицательный ответ.
Ждала. Ещё как.
Глупая наивная дурочка.
Но я сама позволила произойти тому, что произошло. Просто ускорила события, которые так или иначе бы скоро наступили. И я не должна горевать об этом придурке. Не должна. Буду сильной и бескомпромиссной девушкой со стальными нервами.
С горем пополам, я заставила себя прекратить крошиться, как допотопный кирпич, выпавший из стены. В этом мне помог доносящийся от соседской двери звук поворота ключа. Кажется, Пирожкович собрался на прогулку. Попадаться ему на глаза, тем более в таком ужасном состоянии желания не было никакого, и я поспешила зайти в квартиру, где у нас творился настоящий бедлам.
 
Сначала я нагрянула в ванную и привела себя в относительный порядок. Шарф и очки я сняла — пусть родственники любуются мной настоящей, всё же некоторые из них принимали активное участие в создании моего нового образа а-ля Лягуш-Квакуш. Это могло бы быть даже смешно, не будь так горько и печально.
Ополоснув лицо, я протёрла его ещё раз спиртом. Зелень незначительно убавилась.
После незамысловатых косметологических процедур я пошла на звук на кухню. Судя по громким переговорам и обрывкам речей, вещи обсуждались глобальные.
Во главе стола сидели два немного ошарашенных персонажа: моя лучшая подружка Леся и мой любимый братик Егорка. Все остальные сидячие места были заняты членами моей и её семьи. Комната не была резиновой, поэтому некоторым индивидам пришлось включать фантазию, чтобы уместиться здесь. Например, Сенька в обнимку со своей камерой залез на холодильник, двое мелких ребятёнка уместились под столом, явно обмозговывая новые пакости, а папа взгромоздился на подоконник.
Меня заметили сразу.
— Oh my Goddess! — возопил Егор, увидев меня. — What the fuck?
— Цензура, братик, — напомнила я ему.
А он уже подскочил ко мне, чтобы своими руками пощупать моё лицо:
— Что с твоим личиком, Ленчик? — его глаза выражали ужас.
— Это мне синяки так лечили… — туманно ответила я, уже, в принципе, не злясь на папулю.
А сам Род в это время сидел с крайне-виноватым выражением лица:
— Доча, тебе же стало лучше? — подорвался он ко мне, отодвинув Егора. — Ты всё ещё сердишься?
Я кивнула, потом помотала головой, потом соизволила озвучить свои телодвижения, ибо папа в них, кажется запутался:
— Всё хорошо, и я больше не злюсь. То есть злюсь. Но уже немного.
— Это тебя папа так? — удивился братик.
— Ага, дядя Род мочит, — хихикнула Соня. — Малявки прозвали нашего Ленина Шреком.
Мелкие не заставили себя долго ждать:
— О, Шлек велнулся! Занимаем оболонительные позиции!
Они запульнули мне под ноги лимон, типа это граната, и спрятались под кухонный диван, замолчав на время.
Стас и Саннетт загоготали как безумные, Егор, посмотрев на меня извиняющимся взглядом, нервно хихикнул, прикрывая рот рукой, тётя Нина с мужем густо покраснели, а Род с Максом в воспитательных целях раздали своим деткам по подзатыльнику.
— Ой, что-то ваша лимонка просроченная, по ходу, — подняв с пола кислый фрукт, поведал деткам Егор.
И это было смешно. Это всё, начиная с папиной ошибки с зелёнкой, на самом деле было смешно. Или у меня просто истерика? Не важно. Но я начала смеяться и не могла остановиться. В голове на манер советских растяжек в преддверии праздников возникли, сменяя друг друга, плакаты «Позитивное мышление!», «Смех продлевает жизнь!», «Капля никотина убивает лошадь, а капля настойки мухомора сносит крышу нафиг!»
Не в силах остановиться, я сбежала с кухни в свою комнату, где мой истеричный смех сошёл на «нет» сразу же, как только дверь закрылась.
Оставшись наедине с собою, я не стала продолжать великую скорбь по утраченной любви. Да имело ли это смысл, если у Шера семь пятниц на неделе? Я просто завалилась спать и проспала бы долго, если бы меня не разбудил телефонный звонок.
Спросонья я не сразу разглядела на экране имя звонившего, зато увидела, что время приближалось к полуночи. Никто не швырял в меня подушкой и не требовал скорее ответить на вызов «идиотского дауна, который имеет наглость звонить во время сна моей обожаемой сестрёнки», а значит, Сони в комнате не было: либо она гуляла, либо консилиум на кухне продолжался.
Сделав поспешные выводы, я вновь обратила внимание на трезвонящий аппарат и теперь уже разглядела новую информацию. Звонил Оливер.
Игнорировать его причин не было, даже несмотря на то, что Артём сегодня наговорил про него всякие гадости. У него вообще привычка такая — говорить о людях плохо. Один он хороший и безупречный, а остальные — шпана, да и только. Самомнение выше крыши, а между прочим, мог бы многому у своего успешного братца поучиться. Он настоящий джентльмен и просто замечательный человек.