Держись от меня подальше (СИ)

— Родя, родненький, не примеряй на себя роль Каина, это статья!
— Я сейчас на тебя роль Эмили Роуз примерю, — орал ему в ответ мой папуля и продолжал гонять Максика.
Уф, как вспомню, так вздрогну.
И вот моя мечта из далёкого детства, когда я самым наивным образом ждала принца и в своих фантазиях представляла, что он несёт меня, как драгоценную глиняную плошку эпохи династии Мэй (возможны вариации: Муй, Мяй, Мунь, Сунь…), неизвестно какими судьбами дожившую до нашего времени и выставленную на аукционе Сотбис за баснословную цену, даже несмотря на очевидный идиотизм Максима, который мог своими действиями вызвать в моём впечатлительном сознании кучу комплексов, не умерла и даже осуществилась.
И вот я возлежу на руках своего принца, обвив руками его шею, который несёт меня, ничуть не напрягаясь, на ужин. В моих мечтах принц нёс меня в другом направлении, обратном. Хотя за неимением альтернативы, и это сойдет. Тем более есть хотелось зверски, надеюсь, его родители не посчитают меня проглотом.
— О чём задумалась? Боишься? — с ласковыми нотками в голосе поинтересовался мой муж, заставляя удивляться, не послышалось ли мне. Если бы он интересовался просто ласково, или мега-ласково, я бы точно решила, что его подменили инопланетяне, надев его кожу, но «с нотками» — порядок. — Знаешь, не стоит. В конце концов, всё не так плохо.
— Ага, всё лучше некуда, — буркнула я, особо не веря в лучшее. Пессимизм стал ажурным плащом опутывать моё тело.
— Не веришь? — он резко остановился, нахмурившись. Я стала поспешно мотать головой — ещё чего, второго паникёра нам тут не хватало, я и одна с этой ролью справляюсь. Но Шер моими потугами не впечатлился: — Значит, не веришь собственному яхонтовому муженьку?
Я ослышалась или он со мной как бы заигрывает? Шутит? Или это новый вид сарказма? А зачем тогда так умильно щуриться и прилично улыбаться, а не скалиться? Ох, ты ж ёжик, я просто обязана ему подыграть, и будь что будет.
— Яхонтовому не верю, а вот брюльянтовому… я бы подумала…
— Значит так?
— Ага!
— А если я устрою тебе, — тут он начал меня кружить, — торнадо?
У меня голова начала кружиться, я улыбалась, изображая из себя преисполненную счастья недалёкую родственницу жителей домов с жёлтым фасадом, короче говоря, как шарахнутая током курица. Артёмка от меня не отставал, улыбаясь под стать мне. Со стороны — два идиота.
Не одной мне так казалось. За нами стоял и наблюдал лысоватый дворецкий, а потом ему надоело, и он стал покашливать, привлекая наше внимание:
— Кхм, кхм!
В результате, Тёма, не ожидавший подобного подвоха, запнулся и почти навернулся с лестницы, на вершине которой он имел дурость меня кружить, но в самый последний момент, хотя в подобных случаях каждый момент кажется последним, под предынфарктный вскрик дворецкого ему удалось удержать равновесие и мы, к моей безмерной радости, не полетели считать своими копчиками и остальными выдающимися частями тела ступени, распластавшись наверху.
Дворецкий тут же передумал так брутально ставить себе диагноз и отложил инфаркт миокарда до лучших времён, но рановато, так как Артём был крайне обозлён:
— Веник! Как это понимать? Сколько раз тебе нужно повторить, чтобы ты запомнил, что не нужно ко мне подкрадываться и следить не нужно, и потом начальству своему докладывать тоже не нужно!
— Но я не докладываю Ефросинье Эразмовне и за вами не слежу. Больше.
Пока эти двое выясняли отношения, я пыталась отскрести себя с паласа и первой заметила приближающуюся к подножию лестницы процессию во главе с воинственно настроенной обер-маршалом и фюрером гестаповских войск в одном флаконе фрау Охренчик.
Всего её армия насчитывала двух человек: кроме неё, Сандал Евгеньевич. Им только знамени со знаком рейхстага в руках не хватало. Хотя другой персонаж выглядел достаточно дружелюбно, всё же мамаша наводила шороху в наших рядах оппозиционеров. Даже Веник струхнул, хотя почему «даже Веник», «даже Артёмка» в данном контексте будет звучать значительнее.
— Вениамин Аристархович, вы почему кричите на моего сына? — тут же накинулась на бедного дворецкого мама моего мужа. — А зачем вы его уронили? Вы его… били?
 
— Мама!
— Фрося, милая!
Унисон голосов слился воедино, и только я угумкнула и чуть не подавилась слюной, а ещё очень пожалела, что в нашем мире нет магии, иначе я бы прямо сейчас начертила на полу руну перемещения, прыгнула в неё и, помахав рукой и бросив на прощание игривое: «Оревуар!», — скрылась бы в хитросплетениях энергетических линий и складываемых ими узорах.
— А что? — тут же отозвалась мамаша. — Я никому не позволю бить моего сыночка, — и чуть тише: — Кроме меня самой…
— Никто никого не бил, мама, мы просто упали, — пояснил раздражённый Артём, который в лучших традициях своей мамули только что отчитывал Веника. — Случайно.
— То-то я думаю, что у нас дома стадо слонов к марафону осеннему готовится, — решил разрядить обстановку папа моего благоверного.
— Да нет, па, это мой гиппопотамик не удержался и шлёпнулся на пятую точку, — ответил ему Артём, теперь, определённо, иронизируя. Якобы я такая толстая, что даже ноги меня не держат.
Его даже могила не исправит, куда уж там любовь! Хотя какая любовь? Думаю, у него тогда случайно вырвалось, и повторять он не станет, иначе давно бы обрадовал, всё-таки человек он прямой.
— Это я гиппопотам? — не знаю, по какой причине переспросила. Возможно, хотела воззвать к его совести, хотя тут никакое жертвоприношение не поможет, чтобы воскресить то, чего нет. А возможно, хотела просто оскорбиться и прилюдно устроить ему бойкот, но он предвосхитил все мои дальнейшие ожидания во сбивчивых извинениях, этот рогатый (нет, я ему не изменяла, но он определённо рогатое парнокопытное) субъект сказал следующее:
— Да, длинновато звучит, язык сломать можно. Быть тебе бегемотиком.
И вновь улыбнулся. У-у-у, была бы я каратисткой, ты сейчас бы копил на вставную челюсть!
— Хам, — буркнула я. — И сам ты бегемот. И вообще мамонт. В квадрате. Нет, в кубе!
Последнее прозвучало слишком громко для того, чтобы его маман вновь ополчилась против меня, оставив в покое Веника:
— Грубиянка! Так непочтительно разговариваешь с моим сыном! Позор… — она театральным жестом приложила руку ко лбу и сделала вид, что готовится падать в обморок, заметив, что её муж на неё внимания не обращает и ловить бездыханное тело супруги не собирается, она продолжила привлекать внимание: — Ах, слава Богу, наша гостья не смогла сегодня прийти, иначе не отмыться нам от этого позора… — Сандал Евгеньевич жену не слушал, заинтересованно разглядывая в окно плывущие по небу перистые облака и поглаживая усы, складывалось ощущение, что он вообще был в другом мире, мире грёз и мечтаний. Но Ефросинью это не устроило — раз уж она решила падать в обморок, то надо завершать начатое до конца: — Кхм! Кхм! Кхм!!! Сандал, ты охренел? — возопила она дурным голосом.
Я шарахнулась и, все ещё сидя на полу, угодила в стальной захват Артёма, который схватил меня за плечи и стал водить большими пальцами, призывая к спокойствию. А я бы от массажика не отказалась.
Мне кажется, все испугались, чуть ли не до конфуза в штанах, даже шуганный Вениамин Аристархович чуть не выронил зубной протез изо рта и не распрощался с очками, когда от зычного выкрика хозяйки дома врезался всем корпусом в картину, висящую на стене. В общем, все, кроме Сандала Евгеньевича. Этот непрошибаемый мужик со стальными яй… в смысле, причиндалами (ой, что это я несу?) лишь пробудился от своих глубоких мыслей и переместил свои сине-голубые, как у Тёмы, глаза с облаков на жену, изображающую из себя мини-версию китайского дракона.
— Да, дорогая, — полувопросительным, полуутвердительным тоном отозвался он, а жена, которую, наконец-то, заметили, вновь приложила руку ко лбу, закатила глаза и начала падать под обеспокоенные возгласы своего мужа, спешащего её поймать: — Что случилось? Ох, ах…