Бруклинские ведьмы

  
29
 
МАРНИ
 
Однажды вечером, когда я убираю после ужина посуду, а Ноа сидит за столом, залипнув в телефоне, он вдруг говорит:
— Хочу только, чтобы ты знала: когда я потерял тебя, это было самое плохое, что случилось в моей жизни.
Я смотрю в окно на огни Бруклина. Я вижу, что происходит в квартирах напротив, вижу, как там жестикулируют люди. За одним окном разговаривают мужчина и женщина, за другим — мужчина поднимает гантели. Мое сердце падает куда-то в пятки. С большим трудом мне удается выдавить:
— Ноа, завязывай с этим. Ты сам себе не веришь.
— Очень даже верю, — говорит он. — Это правда. А теперь у тебя какой-то другой мужик. Я проиграл, и сам в этом виноват. — Он качает головой и улыбается мне: — Я просто вообще не гожусь в мужья. Со-о-о-о-овсем не из такого теста.
— Совсем, — соглашаюсь я.
После этого он принимается болтать и говорит целую кучу всего.
— Уж прости, — говорит он, — но я не думаю, что ты мало-мальски влюблена в этого своего нынешнего парня.
— Помнишь, — говорит он, — как мы проснулись среди ночи и обнаружили, что занимаемся любовью, хотя до этого оба крепко спали и понятия не имели, как это вышло?
— А сейчас, — говорит он, в наших жизнях вроде как настало таинственное время. Время вне времени. Мы вместе, но врозь.
— Ничего мы не вместе, — с трудом бормочу я.
— Ты сказала своим, что я тут?
— Конечно нет.
Он улыбается, подходит, берет у меня из рук тарелки и ставит их на полку, до которой я как раз пытаюсь дотянуться. Но это ведь Ноа, он не может просто подойти и забрать посуду — он как бы подплывает. И когда он касается тарелок, то как бы невзначай едва-едва задевает и мою руку. А потом, водрузив тарелки на место, он не отходит, а стоит так близко ко мне, что я вижу на его подбородке крохотные точки там, где вот-вот пробьется щетина, и чувствую его дыхание, как свое. Его глаза устремлены на меня; я знаю это выражение, и что должно произойти дальше, тоже знаю. Он собирается склониться ко мне и поцеловать в губы.
Я вся напрягаюсь и отклоняюсь. Я изо всех сил думаю: «Нет-нет-нет-нет». К моему удивлению, Ноа отворачивается и возвращается к столу. Забрав телефон и едва-едва помахав мне, он покидает дом. Входная дверь захлопывается.
Меня бьет дрожь. Я наливаю себе стакан воды из-под крана. В окне напротив, через улицу, танцует человек. Он танцует, а я стою и пью воду, и каким-то образом знаю, что мы с Ноа непременно перейдем к поцелуям, это лишь вопрос времени.
Я никогда в жизни не хотела никого сильнее.
На следующий день Джереми звонит мне по дороге на работу. Наверняка я у него на громкой связи, потому что мне слышны звуки дорожного движения Джексонвилла — свист воздуха, когда навстречу проносятся тяжелые грузовики, и обрывки радиотрансляции из других машин, мимо которых он проезжает. Я тоже направляюсь на работу, иду пешком по Бедфорд-авеню к «Нашим корешкам» и разглядываю спешащих куда-то прохожих.
— Привет! Как ты там? — говорю я, снимая трубку.
Как обычно, он приступает к перечислению всего, что делал со времени нашего предыдущего разговора. Вчера вечером ходил в бассейн. Играл в шашки со своей матерью. Ел на ужин свиные отбивные. Пораньше лег спать.
— Как поживают твои пациенты? Случалось что-нибудь интересное?
— Ну-у, вчера приходила миссис Брендон, а ты знаешь, как это бывает. Бедняжка, ее так и донимает ишиас, она винит в этом неправильное лечение, так что я спросил, принимает ли она противовоспалительные препараты, но она сказала: нет, потому что начались проблемы с животом. Я посоветовал ей одновременно принимать пробиотики, на что она ответила, что слышала про них, но сомневается, не вредны ли они.
— Гм, — говорю я.
— Да, вот еще что. Ты наверняка обрадуешься, ведь нам вычистили ковры в приемной. Они теперь здорово выглядят. Пришел парень и сказал, что может почистить ковры во всем офисе за пятьдесят долларов. Я не знал, хорошая это идея или нет, но подумаю, что администрация хоть раз озаботилась почистить ковры за все время, что я арендую у них помещение. Ты замечала, какие они были замызганные?
 
— Боюсь, что нет.
— Ну так они были ужасны. Странно, ты должна была заметить.
— Теперь-то они чистые? — замечаю я.
— Да. О да.
Я молчу мгновение, а потом произношу:
— Ой, представляешь, я же работу нашла.
— Нашла работу? В Бруклине? Зачем?
— Затем… затем, что я подумала: мне полезно будет выходить и больше общаться с людьми, а хозяйка цветочного магазина спросила, не хочу ли я поработать, ведь я вроде как разговорилась с ее покупателями, и она…
Я замолкаю, потому что до меня доходит: все это время Джереми пытался меня перебить.
— Нет, что это будет за работа, я понимаю, — говорит он. — Меня удивляет другое — зачем тебе вписываться там в социум, если ты все равно скоро уедешь?
— Ну, все-таки три месяца. Могу же я три месяца поработать, разве нет?
— Не знаю. Я думал, ты будешь дом к продаже готовить, и все такое. А не ходить на работу… куда? В какой-то магазин?
— В цветочный.
— Ага. В цветочный. Ты же понимаешь, что я рассчитываю на твое возвращение? — Он смеется, вернее, издает смешок, который звучит абсолютно фальшиво.
— Я сказала хозяйке магазина, что буду работать только до конца года, — сообщаю я ему. — Не волнуйся. Я вернусь.
— Ну, — говорит он и притворяется, что рычит, — посмотрим, что ты сделаешь. Потому что есть кое-кто, кто очень-очень одинок без своей девушки.
Я забавляюсь, мысленно представляя, как бросаю телефон в люк. Некоторое время уходит на то, чтобы снова вывести разговор на твердую почву. Джереми болтает, что на улице до сих пор стоит жара, что он надеется завтра повидаться с Натали и Брайаном, и что Амелия, по его мнению, похожа на меня. А потом он радостно сообщает:
— О! Я же рассказал маме о нашей помолвке. Знаю-знаю, мы договаривались пока никому не говорить, но вечером мама была такая грустная, что мне захотелось приободрить ее. И у меня получилось! Она так обрадовалась, прямо на седьмом небе была.
— Ой, слушай, я уже до работы дошла, — говорю я. — Не могу больше разговаривать! Хорошего дня!
Я нажимаю отбой и кладу телефон обратно в сумочку. До «Наших корешков» еще как до Луны, но я больше не могу этого выносить.
Я никак не могу понять, куда подевался мой старый школьный друг, язвительный парнишка, который вечно смешил меня до слез своими саркастичными шуточками. Я все больше и больше осознаю, что его, похоже, как-то неудачно перепрограммировали или, может, снесли при чистке не те файлы.
Нужно будет придумать способ вернуть назад брызжущего ядом парнишку.
В этот день в цветочном магазине я помогаю одной женщине собрать букет для человека, которого она любит, но он бросил ее, потому что у них все никак не было детей, и женился на другой, и вот другая только что родила, и — ну, в общем, покупательница хотела, чтобы они знали, как она рада за них трагической, полной и растерянной радостью. Сделав букет, о котором она просила, я делаю еще один, для нее самой, и сама за него плачу. Я думаю, цветы ей нужнее чем этой паре, честно.
Потом приходит парень и гордо сообщает, что только что сделал предложение своей подруге, с которой встречался девять лет, а еще она сегодня родила ему тройняшек, и теперь он хочет послать ей три букета розовых роз. Он исчезает, пока я делаю букеты, и я нахожу его сидящим на полу, он обхватил голову руками и всхлипывает. «Чем я это заслужил?» — снова и снова повторяет он.
Приходит старушка в мешковатом платье и свитере и покупает одну красную гвоздику, расплачиваясь мелочью. Это единственное, что она может позволить себе каждую неделю. В память о сыне, которого застрелили, поясняет она. Старушка рассказывает мне о его жизни и о том, что в пять лет он сказал, что всегда будет заботиться о ней, когда вырастет.
Мужчина со смеющимися глазами заказывает для своей девушки маргаритки и пишет: «Я буду с тобой вечно — или хотя бы пока меня не депортируют».