Друг по переписке (ЛП)

Я подумываю о том, чтобы вернуться в группу поддержки, но быстро отбрасываю эту идею. Если я захочу впасть в депрессию, я прекрасно справлюсь с этим сама.
Затем я подумываю позвонить Эдди, тому мастеру по дому, чтобы узнать номер его психиатра. Но после тщательного обдумывания я решаю, что если Эдди — конечный продукт психоанализа, то мне, возможно, лучше держаться от него подальше.
Если я собираюсь тратить сотни долларов в неделю на то, чтобы вываливать свои неврозы на психотерапевта, я бы хотела, чтобы мне не пришлось каждый день выкуривать целое поле марихуаны для того, чтобы все пришло в норму.
Я уговариваю себя выйти из кабинета и направиться на кухню, но придя туда, я чувствую себя странно разочарованной. При дневном свете открытые ящики и шкафы кажутся совершенно безобидными. Я ожидала, что буду, по крайней мере, нервничать, но единственное, что я чувствую, — это легкое раздражение.
Это совершенно обескураживает.
Я закрываю дверцы и задвигаю ящики, затем убираю с пола липкое месиво из меда и битого стекла. Потом выливаю пластиковые ведра с дождевой водой в раковину.
Благодаря брезенту Эйдана, потолок перестал протекать. Пятна от воды выглядят устрашающе, как два больших глаза, обвиняюще смотрящих на меня сверху вниз.
Пристально глядя на них, я бормочу:
— Не смотри на меня так. Ты бы тоже испугался.
Я раздумываю, стоит ли мне звонить Эйдану, но решаю не делать этого. Я не знаю, в чем заключалось его странное поведение вчера, но точно знаю, что не собираюсь вознаграждать его за то, что он сбежал после того, как сам же настоял, чтобы я раскрыла ему свои карты.
Типичная реальность, правда? Как только вы начинаете говорить о чувствах, мужчины внезапно становятся глухими и немыми. Кажется, это их суперсила.
Мысли об этом повергают меня в депрессию.
Я принимаю душ и одеваюсь, затем работаю до тех пор, пока не становится достаточно поздно, чтобы я не чувствовала себя полным дегенератом, открывая бутылку вина. После двух бокалов я решаю вернуться к работе. Я заканчиваю часть, где мальчик кормит говорящего кролика, над которой работала слишком долго, и перехожу к следующей. Мне нужно закончить двадцать семь иллюстраций для этой книги, и у меня осталось всего шесть недель, так что нужно поторопиться, если я собираюсь уложиться в установленный издателем срок.
За исключением того, что мои пальцы решают, что предпочли бы нарисовать что-то другое.
Сначала дерево обретает форму. Это высокое вечнозеленое растение с изогнутой верхушкой и тощими нижними ветвями. Затем появляется каменистая полоска берега. Далее следует темное небо, затянутое зловещими облаками, а за ним — парящие морские птицы и обдуваемая ветром вода.
Фигура появляется последней.
Высокий и изможденный, мужчина выглядывает из-за ствола дерева, его глаза скрыты полями шляпы, зубы оскалены в уродливой гримасе.
Враждебной гримасе.
По-настоящему пугающей.
Мое сердце бьется быстрее, я откладываю карандаш, откидываюсь на спинку стула и смотрю на рисунок.
Что-то в этом человеке мне знакомо.
Я не могу решить, кто это, но у меня такое чувство, как будто я видела его раньше. Но где?
Когда раздается звонок в дверь, я подпрыгиваю. Я вскакиваю на ноги прежде, чем вспоминаю про видеозапись. Однако когда я беру со стола свой мобильник и перехожу к онлайн-трансляции, переднее крыльцо пусто.
Раздраженная, я громко говорю:
— Прекрати, дом!
Будто отвечая мне, мигает настольная лампа.
Я замираю и с трепетом смотрю на нее. Мой пульс и давление повышаются по мере того, как растет тревога. Момент растягивается до тех пор, пока я не чувствую, что мои нервы могут лопнуть от напряжения.
Я не знаю, чего именно я жду, но что бы это ни было, мне уже страшно.
Затем с веселым сигналом приходит сообщение, и я дергаюсь так сильно, что роняю телефон.
Мгновение я стою, прижав пальцы к вискам, пытаясь отдышаться, прежде чем наклониться, чтобы поднять телефон с ковра. Мои руки так сильно дрожат, что мне стыдно за себя. Но, увидев сообщение, я выдыхаю с облегчением.
 
«Ты не позвонила мне. Сейчас — самое подходящее время это исправить».
— О, Эйдан, — я вздыхаю, качая головой. — С тобой будет непросто, не так ли?
Я набираю его номер и пытаюсь притвориться, что еще не запомнила его.
Он берет трубку после первого гудка.
— Привет, прекрасная зайка, — говорит он хриплым голосом.
— Привет и тебе.
Мой тон, должно быть, был не слишком восторженным, потому что после паузы Эйдан говорит:
— Ты злишься на меня.
— Злюсь — это слишком сильно сказано. Это больше похоже на раздражение.
— Что я сделал, чтобы заслужить гнев такой милой маленькой зайки?
Раздраженная юмором в его тоне, я едко говорю:
— Может быть, тебе нужен тайм-аут, чтобы подумать об этом.
— И, может быть, тебе нужна порка, чтобы напомнить, с кем ты разговариваешь.
— Эта угроза имела бы гораздо больший вес, если бы ты не смеялся надо мной.
— Я не смеюсь. Я весь день был одержим твоей идеальной маленькой попкой. Какой розовой она стала, когда я ее отшлепал. Как ты стонала, — он делает паузу, — Интересно, как громко ты будешь стонать, когда я ее трахну?
Ах, да. Прилив тепла распространяется вверх от моей шеи и ползет к щекам, как это происходит каждый раз, когда этот мужчина открывает рот и что-то говорит мне.
Я прочищаю горло.
— Ты интересуешься этим с профессиональной точки зрения, как мой кровельщик? Потому что, если это так, мне придется подать жалобу.
— Кому? Я владелец компании, — его голос понижается, — и здесь нет никаких профессиональных точек зрения, детка. Не пойми это неправильно. Это все личное.
Я вспотела. Почему я потею? Господи, я поджариваюсь заживо.
Оттягивая воротник рубашки, я говорю:
— Если это личное, почему ты вчера ушел, не попрощавшись?
— Приезжай сюда, и я тебе скажу.
Оттягивая время, я спрашиваю:
— Куда это сюда?
Он мягко говорит:
— Ты знаешь куда. И не утруждай себя надеванием трусиков. Их разорвут в клочья.
Эйдан отключается, оставляя меня еще более дезориентированной и дрожащей, чем до звонка.
Я сомневаюсь, стоит ли мне идти к нему домой.
Я знаю, что это неразумно. Я выпила два бокала вина, у меня есть работа, которую нужно закончить, а он — скользкий путь, по которому я скатываюсь с молниеносной скоростью. Прекрасное отвлечение от крушения моей жизни.
Однако опасность отвлекающих факторов заключается в том, как быстро они могут вызвать зависимость.
— И разве ты уже не достаточно натерпелась? — шепчу я, уставившись на фотографию в рамке на стене, на которой мы с Майклом изображены в день нашей свадьбы.
Это был чудесный майский день. Небо в тот раз было безоблачным, а воздух напоен ароматом жимолости. Стоя рядом со мной в смокинге на ступенях церкви, Майкл смотрит на меня сверху вниз. Он широко улыбается, красивый даже в профиль, одной рукой обнимает меня за талию.
Одетая в пенистое платье без рукавов из шелка и кружев, с букетом белоснежных калл, я стою рядом с ним, глядя прямо в камеру.
В отличие от Майкла, я не улыбаюсь.
Я помню, как я нервничала в тот день. Как мой желудок скрутило в узлы. Как сильно Майкл сжимал мои руки, когда мы произносили наши клятвы. Позже он сказал, что я была так бледна и дрожала, что он подумал, будто я могу упасть в обморок прямо там, у алтаря.
Я никогда не говорила ему, что меня вырвало перед тем, как я пошла к алтарю. Это не то воспоминание, которым вы хотели бы поделиться с мужем. И не то, которое хотели бы иметь сами. Таким вещам не место в воспоминании о дне, который должен быть лучшим в жизни.
И поэтому я заперла этот эпизод в памяти так крепко, что он никогда больше в ней не всплывал.
До сих пор.
Я замечаю на фотографии кое-что, чего никогда раньше не замечала. В нескольких дюймах ниже моего правого плеча на бицепсе есть пятно. Придвинувшись ближе к фото, я прищуриваюсь, чтобы разглядеть. Подняв руку, провожу пальцем по стеклу в том месте, где осталось пятно.