Алмазы французского графа
Итак, двор ждал графа Де Сен — Жермена с нетерпением, словно загадочного чародея — мага, способного показать им совершенно необычные фокусы, словно диковинку, способную на нечто незаурядное, что можно причмокивая посмаковать в свое удовольствие. И вот, наконец, долгожданный день приезда настал. Графа ждали вечером прямо на бал — маскарад, который государь приправлял еще и обильным ужином. Причем приглашенных было всего лишь около двухсот пятидесяти человек, вместо обычных семисот или восьмисот, как это бывало при покойной Елизавете Петровне. И этот факт государь объяснил как-то уж очень несуразно, — он не хотел, якобы, утомлять знаменитого гостя такой массой народа! Это при таких-то апартаментах! — ну, да и бог с ним! — сказали обиженные неприглашенные, которых предыдущая государыня никогда не обделяла вниманием. Что с д….ка взять, коль подвержен он своим прусским выходкам до мозга костей!
Шесть карет графа Де Сен- Жермена подкатили ко дворцу не к вечеру, как ожидалось, а аккурат в полдень. И государь, не подготовившись к такой ранней встрече, в сердцах уже успел обругать своего долгожданного гостя, и попенять ему при встрече, почему, де тот не послал вперед себя гонца с сообщением о своем прибытии. На что граф, отвесив российскому монарху почтительный поклон, сообщил, чтобы тот ни о чем не беспокоился.
— Ваше величество, — мягким приятным вкрадчивым баритоном сказал он, — уж таков я чудак, ибо имею удовольствие появляться внезапно, но не ради того, чтобы заставать хозяев врасплох, а напротив, чтобы своим визитерством не привносить лишней суеты.
Отобедав с монаршими особами наедине, граф еще некоторое время пообщался с государем и беглой экскурсией осмотрел дворец, после чего удалился отдыхать перед балом в отведенные для него апартаменты.
Он появился в бальном зале, когда собрались уже все приглашенные, ведь ясно, что на этот раз никто из них опаздывать не собирался. Войдя в зал, он замер на миг и бегло окинул взглядом присутствующих, а потом, не спеша, грациозной поступью направился вглубь помещения, приветствуя дам легкими поклонами.
Этот, заинтриговавший всех человек был среднего роста, пропорционально сложенный. Черты лица его были правильными, лоб открытым и высоким, лицо немного смугловато, и на нем практически не было видно морщин, хоть по возрасту граф был уже не молод. Глаза, — ох! Кто бы смог рассмотреть их как следует! Не то серо — зеленые, — не то карие. Все зависело от того, какие эмоции владели графом в этот момент. Если он приветливо улыбался, в них присутствовал один оттенок, а если бросал на человека быстрый оценивающий взгляд, — другой.
Одежда на нем была черная, и брюки и сорочка и камзол, что на первый взгляд шокировало. Как мог человек отдать предпочтение такому цвету одежды, отправляясь на бал?! Однако, присмотревшись, многие отметили, что одежда его была отличного качества и притом сидела на Сен-Жермене превосходно. К тому же, драгоценные камни, которые, по слухам, граф любил маниакально, скрадывали черный цвет одежд, а может, наоборот, на фоне его сияли своим многограньем еще краше.
И уж если речь зашла о камнях, то тут действительно надо отдать должное непомерной тяге Сен-Жермена к ним. Они имелись у него не только на кольцах, унизывающих добрую половину его десяти пальцев, но и на часах, цепочке, на пряжках туфлей и даже на табакерке.
Граф улыбался присутствующим загадочной полуулыбкой, а сам, при этом, казалось, пронизывал взглядом насквозь. Ах! Каков был этот его взгляд, ну прямо жгуч, как перец, въедлив до щипоты, и оставляющий след, казалось бы, на веки вечные!
Лизонька, ощущая приближение Сен-Жермена волновалась, и от того дыхание ее с каждой минутой усиливалось. Грудь, при этом, заметно вздымалась, ощущая тесноту корсета, а ладошки, в которых она теребила свой веер, потели.
Вот он сделал шаг, потом еще и еще, произвел взмах руки прилагаемой к груди, повлекший за собой движение его широкого рукава, при котором на Лизоньку повеяло притягательным ароматом одеколона, исходящего от его одежды! Легкий поклон приветствия стоящей рядом с Лизонькой графине Левко, медленный поворот головы в ее, Лизонькину, сторону, и, наконец, взгляд, скрестившийся с ее напряженным, ожидающим взглядом, на котором граф задержался дольше обычного!
ГЛАВА 7
Май 2009 год.
Катерина позвонила отцу, чтобы сообщить о смерти бабушки. Трубку сняла его жена, Елена Николаевна, и, выслушав трагическую весть, сообщила, что он сейчас как раз находится в Москве.
— В Москве? — удивилась Катерина. — И давно?
— Он улетел три дня назад. — Ответила ее мачеха.
— Но, почему же он не позвонил мне?
— Катюша, он, конечно же, собирался это сделать, и даже погостить у тебя и у бабушки. Но, прежде всего, заехал к моему двоюродному брату, чтобы поговорить с ним об устройстве Сережи в институт. Ты же знаешь, что Евгений Павлович заведует кафедрой в МИИТе.
— Понятно! — сказала Катерина. — И как же мне сообщить папе о похоронах?
— Я сейчас же сама позвоню брату отсюда, из Красноярска, так что ты не волнуйся. Папа сегодня же приедет к тебе.
— А Вы с детьми?
— К сожалению, Пети сейчас в городе нет. Он уехал в командировку, а вот мы с Сережей обязательно приедем. И если удастся вылететь сегодня вечером, то даже и на похороны завтра успеем.
— Хорошо! — сказала Катерина. — Тогда до завтра.
Она повесила трубку, и с обидой подумала об отце.
— Надо же, три дня в Москве и даже не позвонил!
Основную организацию похорон Катин муж поручил своим помощникам, ей оставалось только заниматься мелочами. Хотя, как известно, в таком деле мелочей не бывает. По церковной части хлопотала Ирина Викторовна, и так переусердствовала, что даже устроила отпевание прямо в квартире.
— Зачем? — спросила у нее Катерина. — Мы же в церковь ее повезем.
— Ну и что? — возразила соседка. — Это совсем не лишнее. В церкви, это само собой, а тут соседушки, по свойски, по домашнему.
Катерина махнула рукой, — ладно, пусть делают, что хотят!
Ирина Викторовна привела пятерых старушек, и они, собравшись у гроба, слабыми писклявыми, совсем непевческими голосами, принялись за ритуальное пение, которое длилось с полчаса, и которое Катерина вынесла с большим мучением.
…Леонид Викторович приехал через два часа, после звонка жены из Красноярска, без предупреждения. Дверь была не заперта, и он вошел без звонка. Катерина в это время копалась на полках в бабушкином гардеробе, — искала скатерти, и вышитые Софьей Максимовной льняные салфетки.
— Катенька! — услышала она за спиной голос отца, и вздрогнула от неожиданности.
— Папа! — и она, заплакав, бросилась к нему в объятия.
Леонид Викторович гладил ее, всхлипывающую, по спине, успокаивал, хоть у самого, при этом катились слезы.
— Господи, да кто ж это мог? — в отчаянии вырвалось у него. — Сволочи! Сволочи!
— Что говорит милиция, Катюш? Какая у них версия?
— Да, никакой пока. Говорят только, что преступники что-то искали. Они всю квартиру вверх дном перевернули. Даже на кухне переворошили все банки с крупой.
— Да, что у нее можно было искать? Что?
— Не знаю, папа, не знаю.
На кухне засвистел чайник, и Катерина направилась туда. В этот момент зазвонил городской телефон.
— Папа, сними трубку, — крикнула из кухни Катерина.
Звонил майор Камушев, который сразу же представился Леониду Викторовичу и поинтересовался в свою очередь с кем он разговаривает.
— Белов. Сын покойной, — доложил Леонид Викторович.
— Вы так быстро прилетели из Красноярска? — удивился майор.
— Да, нет. Я как раз нахожусь сейчас в Москве.
— И давно?
— Третий день.