Алмазы французского графа

Теперь же, после смерти этого добропорядочного человека, ее обман превратился в камень преткновения, преградивший выход ее душевным мукам. Ибо, после кончины Алексея Михайловича, обман этот, всю жизнь упорно оправдываемый Лизонькой любовью к сыну, и своей покорностью, которую она приносила в жертву мужу, превратился в такое непереносимое чувство вины, что жить с ним ей становилось все нестерпимей.
Анализируя мучительное состояние, свалившееся на нее непомерной карой, Елизавета Арсеньевна с каждым разом все отчетливей понимала, что теперь только признание сыну может ослабить ее душевные мучения. Не след еще и ему жить с этой ложью, нести на себе ее, Лизонькин, грех! Да и время наступило подходящее, чтобы Александр узнал, кто его настоящий отец. Ему недавно исполнился двадцать один год, и разум его встал на путь приобретения взрослости.
Она повернулась на бок, и тяжелый бриллиантовый медальон в золотой оправе, висящий на цепочке и находящийся под ее черным, закрытым траурным платьем, перевернулся вместе с ней, тяжело упав на левую грудь.
Лизонька грустно улыбнулась. — Вот он, знак к тому, что мысли ее верны. — И она, нащупав медальон под платьем, еще крепче прижала его к себе, вспоминая наказ графа. — Один из алмазов, любовь моя, непременно отдай в обработку, и на свое усмотрение, сделай какое-нибудь украшение. Пусть оно до скончания дней твоих напоминает тебе о нашей любви.
Вспомнила она также и про перстень графа, предназначенный для Александра и хранящийся у нее в тайнике до поры до времени.
— Пора! — решила Елизавета Арсеньевна. — Она все расскажет сыну сегодня же, и покается в своем грехе на службе в церкви. Да и указание настоящего Сашенькиного отца, тоже ныне покойного, она, наконец, исполнит.
Пять лет назад она услышала о смерти Сен-Жермена. Эту страшную весть, словно забаву для двора, привез граф Прозоровский, только что прибывший из-за границы, и оповестивший об этом придворных с сенсационной улыбкой на лице. Однако через пару месяцев Лизоньке довелось также услышать и другую весть. Граф Сен-Жермен, якобы, и не умер вовсе, а подобно членам многих европейских секретных обществ, инсценировал свою смерть для каких-то определенных целей.
Она протянула руку к пуфику, на котором лежал колокольчик и позвонила.
— Александр Алексеевич где сейчас изволят пребывать? — спросила она у подоспевшего дворецкого.
— Только что велели карету заложить, Ваше сиятельство, куда-то выезжать собираются.
— Вели ему немедленно зайти ко мне. — Распорядилась Елизавета Арсеньевна.
После ухода дворецкого она подошла к стене, завешанной ковром, и, отогнув одну его сторону, проникла в находящийся там тайник. В нем Елизавета Арсеньевна хранила все свои драгоценности, в том числе и шкатулку графа.
Она вытащила ее и поставила на небольшой венецианский столик, стоящий меж двух таких же кресел, находящихся посередине спальни.
Александр не заставил себя ждать и через несколько минут постучался в дверь.
— Входите, князь, — велела ему Елизавета Арсеньевна.
Александр вошел и быстрым шагом приблизился к матери, после чего преклонил колено и поцеловал ей руку.
— Что случилось, мама?
— Я вижу, ты куда-то собрался, мой друг?
— Еду с визитом к Кавецким.
— Если твой визит назначен ко времени, и ты спешишь, то иди, я тебя задерживать не стану, а если ты направляешься к ним свободно, будь добр, удели мне некоторое время.
Александр покорно склонил голову.
— У меня предостаточно времени, чтобы выслушать Вас, сколь будет надобно. — Он присел в кресло, напротив матери.
— Елизавета Арсеньевна выпрямила спину, и ее поза сделалась напряженной. Ее охватило волнение, ибо она не знала, как начать свой разговор. Ее взгляд устремился к шкатулке, словно она могла служить источником вдохновения к этому разговору, и она, взяв ее со столика, поставила к себе на колени, скрестив поверх ее ладони.
 
— Какая красивая вещь! — заметил Александр. — Я ни разу не видел ее у Вас. Вы, что, приобрели ее недавно?
— Нет, мой дорогой, эта шкатулка у меня уже очень давно. Она подарена мне…
— Отцом? — опередил ее Александр, видя, что мать волнуется. И решил, что волнение это связано именно с сороковым днем, и что причина этого волнения кроется в недрах шкатулки.
— Да, отцом. — Решительно произнесла Елизавета Арсеньевна. — Твоим настоящим отцом, коим являлся не Алексей Михайлович, а совсем другой человек.
— Что? — Александр побледнел и вопросительно уставился на княгиню.
Елизавета Арсеньевна, которая к этой минуте уже собралась с духом, наклонилась к сыну и положила свою прохладную руку ему на запястье.
— Не волнуйся, Александр, и не сбивай меня с разговора. Мне самой было очень трудно на него решиться, но отступать назад я уже не могу.
Елизавета Арсеньевна рассказала сыну о своем тайном романе с графом Сен-Жерменом. После чего ознакомила его с содержимым шкатулки.
Вот перстень. Он изначально предназначался тебе, Александр. На нем изображена печать Сен-Жермена и его именной вензель. С ним, как он говорил, для тебя будут открыты пути в любые высшие общества Европы! И не только в высшие, но и в секретные, если ты того пожелаешь, и захочешь приобщиться к делу своего отца. Владение таким перстнем означает, что ты являешься ближайшим приспешником великого Сен-Жермена.
А это девственные алмазы высокой чистоты. — Елизавета Арсеньевна указала на камни. — Я обработала всего лишь один из них, а остальные шесть храню в память о графе. — Она вытащила из — за пазухи свой кулон.
— Вот, посмотри. Я ношу его с тех пор, как мы с графом расстались. Я и тебе его давала позабавиться, когда ты был совсем маленьким.
Александр смотрел на мать, во взгляде его читалось недоумение, роднящееся с возмущением.
— Что ты на меня так смотришь? — удивилась княгиня, отвлекшись от даров графа.
— Мама, как Вы, великая княгиня, урожденная Гагарина, можете радоваться такой малости? — воскликнул он. — Ведь этот человек причинил Вам столько боли! При всем его величии он недостоин Вас! Зная о том, что Вы ждете ребенка, он оставил Вас, а в утешение подарил эти бездушные камни, словно Вы только в них и нуждались! Вы же, вместо того, чтобы испытывать к нему презрение, упиваетесь его дарами и храните их, как память всю жизнь?
— Александр! — растерянно воскликнула княгиня, никак не ожидая такой реакции сына. — И в глазах у нее появились слезы.
— Ты не должен его судить! Он… Он не мог остаться со мной! И он сразу сказал мне об этом при первой нашей встрече.
— Ах, мама! Сколь Вы наивны! Да он использовал Вас!
— Не говори так о нем, Александр. Ты ведь совсем его не знаешь! И потом, я… Я любила его!
— В том-то и дело, что любили. А он непорядочно этим воспользовался!
— Александр! Что же ты со мной делаешь! — зарыдала Елизавета Арсеньевна.
— Я называю вещи своими именами. — Жестко отрезал сын. — И хочу Вам сказать, что не стану признавать этого человека, уподобляясь Вам. И гордиться тем, что он мой отец, тоже не стану. У меня был единственный отец, — Алексей Михайлович, и на этом закончим наш разговор. А еще лучше, будем считать, что мы вообще ни о чем не говорили.
— А как же… — Елизавета Арсеньевна открыла ладошку, в которой судорожно сжимала перстень.
— Его дары мне тоже не нужны! Можете распоряжаться ими по своему усмотрению! На сем, разрешите мне откланяться. — И Александр, невзирая на слезы, душившие мать, встал с кресла, повернулся и направился к выходу.
…Через два года Александр женился на княжне Воронцовой, а еще через год у них родился сын Дмитрий. И вот, когда мальчику исполнилось три года, на семью Григорьевых навалилось несчастье. Сначала при родах умерла жена Александра, Аннушка. А спустя три месяца погиб он и сам. Он был отправлен на вторую турецкую войну под начало главнокомандующего Екатерининской армией, генерала Таврического, и в 1789 году получил тяжелое ранение, через неделю после которого скончался. Димочка остался у бабушки Елизаветы единственным утешением. Благо, что силы позволяли ей заниматься воспитанием мальчика, которого она смогла дорастить до девятнадцати лет.