Благодарность

Миша просыпается вся в поту, садится на постели.
Ее сердце стучит как барабан, она с трудом выравнивает дыхание. Прячет лицо в ладонях и душит подступающие рыдания.
Несколько дней спустя я снова прихожу проведать Миша. Пошатываясь, она стоит в центре комнаты и опирается рукой о трость.
— Я могу уже еще сама застелить кровать! На это уходит время, много времени, с этим не повздорить, но у меня получается. А она все равно заявляется каждый день и перестилает по-своему, делает все заново, каждое утро, она расправляет… покрытие, видишь, точно я плохо его разложила.
— Кто же это?
— Дама, которая делает убор!
— Миша, так ты просто скажи ей: пожалуйста, не перестилайте кровать, я сама заправляю ее.
— Я говорила! Но она в ответ только закатывает глазуньи, будто я какая-то глупая старая корова.
— Уверяю, у нее и в мыслях не было оскорбить тебя. Давай я с ней побеседую?
— Нет-нет, у тебя есть дела поважнее. И кстати, с мытьем теперь тоже одно расстройство. Новая садилка не разрешает мне принимать душ самостоятельно.
— Я знаю, Миша, но тревоги твоей сиделки оправданны, ведь недавно ты опять падала. Так что это исключительно ради твоего блага.
— Мое благо… Оно совсем в другом, Мари. Мое благо — в том, чтобы меня оставили…
На протяжении нескольких секунд она подыскивает нужное слово, но так и не находит его.
— В покое?
— Да. Вот-вот. В покое. Сюда все время кто-то забегает. Чтобы принести утренник, пилюли, полдник, положить белье, застелить кровать, навести порядочность, узнать, как дела, выспросить про того и про этого, все время, все время, тук-тук — и хоп, они уже тут, понимаешь? А если ты не хочешь видеть их, ты не можешь взять и… исчезнуть.
— Понимаю, Миша. Присядешь ненадолго?
Она опускается в кресло.
— Ты уже подала обновку?
— Да, Миша, на этой неделе объявление выйдет в «Монд», а на будущей — в «Фигаро». Я тебе сразу сообщу, если у меня появятся новости.
Она вносит эти сведения в свою мысленную записную книжку.
Отныне Миша начинает ждать. Надеяться. Не осмеливаясь задать мне ни одного вопроса, она будет заглядывать в это приоткрытое окно надежды так долго, как сможет.
— А мои пуловеры? С ними та же история. Видишь, я сама их прекрасно развешиваю. Чего она примешивается?
— Скажи-ка, ты не боишься, что сиделка обнаружит твою бутылку виски?
— Она хорошо спрятана, поверь. Еще глубже, чем раньше. И дело не в этом: мне просто не хочется, чтобы кто-то рылся в моем шкафу. Расскажи теперь, как твои дела.
— Все идет своим чередом, Миша.
Она окидывает меня внимательным взглядом.
— Ты причесываешься?
— Да, Миша, я причесываюсь. Я тебе уже объясняла: такие кудри, как мои, аккуратно не уложить.
— А, ясно… Ну, раз ты так считаешь. Жалко.
В комнате воцаряется молчание. Мы думаем каждая о своем.
— Вообще-то у меня есть для тебя одна новость, Миша… Я жду ребенка.
Она делает вид, будто не слышит.
— Хочешь шоколадных конфет? Они с алкоголем, ну совсем с чуть-чуточкой, но очень вкусные, просто объедки. Это мадам Данвиль мне принесла.
— Миша, ты слышала, что я сейчас тебе сказала?
— И что за парень?
— В смысле — что за парень?
Она вдруг теряет терпение.
— Ты не знаешь, кто парень?
— Ну почему, знаю, но не думаю, что он мечтает стать отцом.
— Он новый?
— Да, в смысле нет, не совсем новый, мы встречаемся несколько месяцев. Его зовут Лукас, я пару раз говорила тебе о нем. Познакомились мы на вечеринке. Он очень славный, но вместе мы не живем, и к тому же… Он скоро уедет за границу. Знаешь, я не думала, что смогу забеременеть. Доктор в больнице — ты помнишь? — говорил, что у меня точно будут осложнения, что я вряд ли… Потому-то я…
— Да, помню. Во время той болезни ты была такая…
Она взмахивает рукой, изображая нечто растворяющееся в воздухе.
— Ты была совсем… Это правда. И теперь ты в тяжелом положении. Невероятно.
— Да, ты права, так и есть: я в тяжелом положении, Миша, и мне дико страшно.
 
Я замолкаю и вглядываюсь в ее лицо в поисках признаков осуждения или, наоборот, радости. Но в глазах Миша стоит прежнее выражение чрезвычайного внимания.
— Ты уже рассказала парню?
— Пока нет. Сперва хочу разобраться со своими чувствами. Понимаешь, Миша, я боюсь… Я не знаю, получится ли у меня. Стать матерью. Я боюсь, что у меня ничего не выйдет. Боюсь, что буду повторять какие-то не те поступки, боюсь, что какие-то поступки будут повторяться помимо моей воли, словно проклятие, словно неизбежность, боюсь, что тени, воспоминания, все то, что дремлет в крови, в мировой истории, выйдет наружу и я не смогу ничего с этим поделать. Понимаешь? И потом, достаточно ли во мне любви, терпения, чуткости? Как узнать, смогу ли я прижимать его к себе, заботиться о нем, воспитывать его? Смогу ли разговаривать с ним, беседовать о важном, отпускать его кататься на санках, переходить дорогу самостоятельно? Соображу ли, как делать все правильно? Я боюсь, что не буду любить его, я боюсь, что причиню ему вред, я боюсь, что он не будет любить меня.
— Так грустно… Чем мне угощать посетителей, когда новые конфеты от мадам Данвиль закончатся?
— Возможно, будет лучше, если я сделаю аборт.
— О, нет-нет.
— В смысле — нет?
— Нет, нет и нет… И это никак не связано с той дамой, она так мила, со своим шиньоном, всегда безукоричневая, одета с булавочки!
Миша замечает мой оторопелый вид.
— Ну, ты же знаешь, дама, которая выжила в лагере…
— Симона Вейль?
— Вот-вот, она самая, и это очень здорово. То, что она сделала для женщин.[3] Просто невообразительно. Но это никак не связано с нею.
— Нет, конечно…
Заметно потрясенная, Миша погружается в свои мысли.
— Ты что-нибудь читаешь? — нарушаю я молчание.
— Шрифт мелкий.
— Я ведь принесла книги с крупными буквами. Ты разве не пробовала их читать?
— Какие?
— Те, что я вручила тебе во время нашей прошлой встречи. С крупным шрифтом.
— С крупным? Ну, это для стариков… Я их одолжила тому господину.
— Какому господину?
— Тому. Тому, который показал мне, как открывать окно пошире, хотя это запрещено. С помощью мясника.
— Кто он такой? Один из сотрудников?
— Да нет, это же запрещено, говорю тебе.
— Ну так кто он?
— Мой сосед, ты его уже встречала. Он еще носит твистовый костюм.
— Месье Тердьян?
— Да. И поверь, он отлично ориентируется в здании, он давно тут живет. Он показал мне, как… как это… — Она вздыхает. — Щелк — и готово! Короче, окна можно открывать нараспашонку, но нам этого не позволяют. Потому-то, когда они приходят, я — хоп! — Не вставая, она делает вид, что подскакивает к окну. — И оно закрыто.
— Смотри не вывались!
— Мясник должен быть очень острым. Я принесла его из столовой в тот вечер, когда давали роз… буф…
— Ростбиф?
— Ты ведь знаешь, что у меня не было…
— Ростбифа?
— Детей.
— Разумеется, знаю, Миша. Но у тебя есть я. Я с тобою.
— Ты много плакала. Когда он сказал тебе об этом, врач, когда он сказал тебе, что вероятность мала, совсем мала, что ты едва ли сможешь быть в тяжелом положении. Ты много плакала.
— Это правда. Но, возможно, сейчас не самый подходящий момент.
— Возможно, самый подходящий момент вообще никогда не наступает.
Миша смотрит в окно. А потом снова поворачивается ко мне.
— Послушай, я не хотела иметь ребенка. Ни крошечки. Ни семьи, ни детей. Вообще ничего. Если бы вы не жили надо мной, у меня все так и осталось бы по-прежнему. Я была лишь беседкой… соседкой, которая уютно устроилась в своих углах. Когда ты пришла в первый раз, помнишь, потому что тебе было так одиноко у себя дома, ты просидела там одна день, два, больше, ты не была готова говорить, да и я тоже, мне было неуловимо. Ты поела, а потом снова ушла к себе. Ночью я не сомкнула ушей. А потом ты пришла во второй раз и подняла на меня глаза, эти огромные глаза, которые умалишали меня, и тогда я впустила тебя в свой дом. А потом, всякий раз, когда ты приходила, я оставляла тебя в гостях до самого вечера, а потом я купила фломастеры, и цветные бумаги, и ножницы, а потом наши походы в зоопарк по утрам, ты помнишь, маленькие пластиковые зебры, они тебе нравились, а потом пластилин, а потом клубничный компот в коробочках, которые мы клали в мо… морозник. Ты приходила почти каждый вечер. Да, так все и было: маленькая веточка стучалась в мою дверь и оставалась ночевать. Ты оставалась, когда дела шли совсем плохо, когда… В общем, что было, то было. Прости, что я так… взболталась. Я хочу сказать вот о чем: решение принимать тебе. Ты взрослый человек. Но перед тем как ты примешь решение, я скажу кое-что еще: это самое важное, важнее этого нет ничего в мире.