Шепот тьмы

Теперь он был перед ней. Опускался на колени. Цветы низко склонились, словно перед королем. Он взял ее подбородок в руку и надавил, открывая ей рот. Пенни выскользнул на его ладонь, медный обол сверкнул на свету. Его кулак сомкнулся над монетой, и он наклонился ближе, прижавшись лбом к ее лбу. Она оставалась решительно неподвижной, глотая его дыхание.
– Кто ты? – спросила она, как тогда в лифте, купаясь в темноте цвета крови. Тогда он не ответил ей. На этот раз он улыбнулся.
– Я твой.
Его зубы заострились. Никогда еще он не был так похож на себя, как в этот греховно-главный момент.
– Я принесла тебе кое-что, – сказала она.
– Правда?
Она полезла в карман юбки и достала осколок. Бледно-белый, с ровной поверхностью, она зажала его между пальцами, как что-то драгоценное. Деревья зашумели, зашелестели. Земля чувствовала голод.
Позади них продолжалась борьба. Вода плескалась на льду. Он не смотрел. Не смотрел, но в безжизненном коричневом свете его глаз было видно смятение.
– В воде маленький мальчик, – сказала она.
– Я знаю. – Его брови сошлись на переносице.
– Это то, что ты оставил?
Он не ответил, и она не ожидала этого. Он всегда был осторожен с частичками себя. Не позволяя им показываться. Ей не нужно было видеть его всего, чтобы понять, что некоторые части были недоступны, их блеск стерся.
Наклонившись вперед, она зачерпнула полную горсть грязи в руку. Еще. Еще одну. Деревья зашумели, ветви согнулись. Колтон наблюдал за ней, не двигаясь, не дыша, плечи склонились, руки на коленях. Он слушал, как вода непрерывно шлепается о берег.
Выкопав в земле достаточную борозду, она аккуратно положила в нее кость. Осторожно она засыпала землю обратно. Погребение мальчика, которого никогда не оплакивали. Для сына, которого никто не помнил. Она рано узнала, что не все потери похожи на смерть. Некоторые потери были тихими. Они не издавали никаких звуков. Они проносились незаметно, их невозможно было оплакать.
Она осторожно похлопала по пахнущей сладостью земле.
Шелест деревьев затих. В воде прекратилось ужасное шевеление. Черная поверхность пруда снова превратилась в стекло, отражая алмазно-белое небо в головокружительном палиндроме. Перед ней в глазах Колтона поплыло что-то теплое и яркое. Подняв руку, он прикоснулся пальцами к лепесткам над ее бровями.
– Ты выглядишь, как королева.
– Может быть, я и есть королева.
Его улыбка стала шире.
– Вставай, Делейн, – сказал он голосом, который успокоил все окружающее. – Пора возвращаться домой.
Делейн проснулась, как обычно, в тишине. Ее разбудили первые лучи солнечного света.
Она проснулась на больничной койке.
Ее родители были рядом: Миа спала беспробудным сном в кресле у окна, Джейс сидел на стуле у узкой кровати, на его брови была надвинута шапочка, а голова покоилась на сложенных руках. Его глаза загорелись, когда он почувствовал, что она зашевелилась. Радость была яркой и безмолвной, его слова не улавливались в потоке. Он поцеловал ее руку, пригладил ее волосы, разбудил мать. Он говорил, жестикулируя, вызывал врачей.
Врачей было бесконечное множество. Взятие крови, анализы и сон, так много сна, медикаментозного, тяжелого и неизбежного. Ладони ее рук были обожжены, как будто она сунула их в огонь. Она ударилась головой о прохладный бетон Святилища и получила сотрясение мозга. Ее рука была сломана в трех разных местах. Одна сторона ее лица была в царапинах. Врачи сказали, что ее как будто протащили большое расстояние.
Ричард Уайтхолл, как ей сказали, был мертв.
Экспериментальная программа Годбоула была закрыта в ожидании расследования, а студентов отправили в академический отпуск до тех пор, пока не появится возможность перераспределения. Больше она ничего не знала. Дни шли и шли, шли и шли, а она мечтала, мечтала и мечтала. О маленьком замерзшем пруде, о темноглазом принце, о короне из асфоделей.
Адья и Маккензи приходили и уходили, тайком пили кофе, приносили книги, просматривали ограниченный выбор каналов на телевизоре, пока солнце не опускалось за горизонт и медсестры не заходили, чтобы отправить их домой.
 
Каждый день она искала его. Колтона Прайса, стоящего в ее дверях. Его высокомерное пожатие плечами, золотой блеск часов, осторожная улыбка. Каждый день солнце всходило и заходило без единого слова.
– Он другой, – сказала ей Маккензи, открывая нетронутую упаковку с яблочным пюре Делейн. – Тише.
По телевизору в голубых тонах показывали больничную драму.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что произошло с вами двумя в Святилище, как-то изменило его. – На подносе между ними лежали три карты Таро с золотой окантовкой. Верховная жрица, Влюбленные. Скелет на белом коне, кости в красном одеянии. – Это как будто забрало часть его. Я больше не могу его разглядеть. Нет ауры. Нет энергии. Внутри нет ничего, кроме тишины.
Цветы прибывали. Одни за другими, без открыток, без комментариев и без конца. Они приходили в вазах и в бумажных упаковках, в толстых шелковых бантах, сверкающих нитях и взрывах красок. Каждый день ее окружали огромные стеклянные сосуды с розами и лилиями, маргаритками и сладко пахнущими гвоздиками.
И вот, однажды, один-единственный асфодель.
Она смотрела на него, крутя в своих руках. Она думала о демоне с лицом человека, о мальчике, превратившемся в бога, о широком, ровном поле асфоделей. Она закрыла глаза и пыталась справиться с пустотой в груди, пока, не в силах бороться с сонливостью, вызванной тразодоном, наконец, не задремала, разминая в ладони белые лепестки.
Впервые за долгое время она спала без сновидений.
Натаниэль Шиллер был похоронен в четверг. День был ярким и холодным. Земля была покрыта свежевыпавшим снегом. Делейн стояла возле колумбария, где собралась его семья, и смотрела, как они прощаются. Его мать была крошечным черным пятном на фоне зеленой стены арборвита, с прямой спиной и сердцем в руках. Со своего места Делейн не могла слышать священника, но она никогда не умела находить смысл в звуках, поэтому задержалась во время молчаливой службы и тихо попрощалась с ним, ее сердце сжалось до боли.
Вдруг ей показалось, что она увидела вспышку темноты под снежными снопами соседнего вяза. Но когда она присмотрелась, там ничего не было. Только глубокий след, исчезающий за насыпью.
Когда все закончилось, Делейн пробралась через снег по щиколотку и вернулась к разрытой дорожке, проходя мимо усыпанных цветами могил. Она не направилась к своей машине. Вместо этого продолжала идти дальше, ее сапоги были мокрыми, а пальцы ног онемели от холода. Она знала, куда идет, – туда, куда ходила почти каждый день с тех пор, как врач признал ее годной к выписке.
Могила Лиама Прайса была недалеко. За поворотом. Вдоль вершины холма. Под толстыми красными ягодами поникшего тиса. Обычно она стояла одна и слушала зимнюю трель кардиналов, далекий звон колокола на церковном дворе. Плотно закутавшись в пальто, она оставляла цветы на снегу. Одна.
Сегодня кто-то уже был рядом.
Она увидела его раньше, чем он увидел ее: воротник поднят к горлу, пальто подхвачено порывом ветра. С такого расстояния он выглядел совсем как тот Колтон, которого она помнила, – плоские линии и острые углы, такой совершенно человеческий, что у нее защемило в груди.
Колтон не посмотрел на нее, когда она подошла, хотя Делейн могла сказать, что он почувствовал ее. Она держала дистанцию, стук каблуков затих в нескольких футах от нее. Несколько мгновений они стояли в полной тишине. Никто из них не говорил, оба наблюдали. Идеальное отражение того, как все начиналось, в сонной тишине лекционного зала, с ее замиранием сердца и остывающим кофе на его столе.
Она полюбила его в тишине. Теперь, в тишине, она любила его по-прежнему.
Она изучала его профиль. Он изучал небо. Его дыхание выглядело напряженным, словно он пытался напомнить себе, что должен это делать, как Нейт Шиллер однажды притворился, что моргает.