Приятель фаворитки. Царственный пленник

Теперь я должен покинуть Занта и его друзей и рассказать, как я действовал в эту достопамятную ночь. Я выехал на том добром коне, на котором в день коронации ехал из Охотничьего павильона в Стрельзау. В седле у меня был револьвер, а на мне шпага. Меня покрывал широкий плащ, а под него я надел теплую, узкую вязаную рубашку, короткие штаны, толстые чулки и легкие башмаки. Я весь вымазался маслом и захватил с собой фляжку с водкой. Хотя ночь была теплая, но мне, вероятно, предстояло долго пробыть в воде и надо было по возможности предохранить себя от холода: холод не только подрывает мужество человека, если ему суждено умереть, но уменьшает его энергию при виде смерти другого и, наконец, награждает его ревматизмами, если Бог продлит его жизнь. Я также обвернул вокруг тела тонкую, но крепкую веревку, и не забыл захватить лестницу.
Выехав после Занта, я отправился по кратчайшей дороге, оставив город влево и очутился на опушке леса в половине первого. Я привязал лошадь в пустой лесной заросли, оставив револьвер в кармане седла – он не был мне нужен – и, неся лестницу, направился к краю рва. Здесь я снял с себя веревку, прочно привязал ее к стволу дерева на берегу и спустился вниз. Часы на замке пробили три четверти первого, когда я очутился в воде и стал плыть мимо темницы, толкая перед собой лестницу и держась поближе к стене замка. Таким образом я добрался до своей старой приятельницы, лестницы Иакова, и ощупал под ногой выступ фундамента. Я подполз в тень большой трубы – даже попробовал приподнять ее, но она не двигалась, – и стал ждать. Помню, что преобладающее во мне чувство было не беспокойство о короле, не тоска по Флавии, а неудержимое желание курить; этого, конечно, я не мог себе позволить.
Мост еще не был поднят. Я видал его воздушные, легкие очертания над собой, футах в десяти направо от того места, где я спиной прижался к стене темницы короля. В шагах двух от себя я разглядел окно на одной высоте с собой. Если Иоганн сказал правду, это было окно помещения герцога; по другой стороне должно находиться окно Антуанеты. Женщины беспечны и забывчивы. Я сильно опасался, что она забудет, что ровно в два часа должна стать жертвой дерзкого покушения. Мне нравилась роль, приписанная мною моему юному приятелю Руперту Гентцау; мне хотелось отомстить ему, так как даже в эту минуту я чувствовал боль в том плече, куда он поразил меня, в присутствии моих друзей, на террасе Тарленгейма, со смелостью, почти искупавшей его злодейство.
Внезапно окно герцога осветилось. Ставни не были заперты, и внутренняя часть комнаты стала мне видна, когда я осторожно поднялся и стал на ноги.
Стоя таким образом, я взглядом проникал в переднюю часть комнаты, хотя сам не попадал в полосу света. Окно распахнулось, и кто-то выглянул из него. Я узнал грациозную фигуру Антуанеты и, хотя ее лицо оставалось в тени, красивые очертания ее головы выделялись на освещенном фоне. Мне хотелось крикнуть ей: – Не забудьте! – но я не посмел – к счастью, так как через минуту к ней подошел кто-то и встал с ней рядом. Он хотел обнять ее за талию, но она быстро отскочила в сторону и оперлась о ставню; теперь я ее видел в профиль. Тогда я узнал и вошедшего, то был Руперт. Он тихо засмеялся, наклонился вперед и протянул к ней руку.
– Тише, тише! – прошептал я. – Еще рано, мой милый!
Его голова наклонилась близко к ней. Верно, он сказал что-нибудь шепотом, потому что она указала на водку, и я слышал, как она отвечала медленно и веско:
– Я скорее выброшусь из этого окна!
Он подошел к окну и выглянул из него.
– В воде холодно, – заметил он. – Послушайте, Антуанета, перестаньте шутить!
Она не отвечала, а он продолжал, с живостью ударив рукой по подоконнику и тоном избалованного ребенка:
– Черт возьми Черного Майкла! Разве ему мало принцессы? Неужели ему нужно все? Что вы нашли хорошего в Черном Майкле?
– Если бы я рассказала ему, что вы говорите… – начала она.
– Ну, и расскажите, – возразил Руперт небрежно, и, видя, что она не ожидает этого, он быстро схватил се и поцеловал, смеясь и говоря:
 
– Расскажите и об этом!
Если бы со мной был револьвер, искушение было бы велико. Но я мог только прибавить это к списку его проступков.
– Клянусь, – продолжал Руперт, – ему все равно. Он безумно влюблен в принцессу. Он только и говорит о том, как бы отправить на тот свет комедианта.
– Неужели?
– А если я возьмусь за это поручение, знаете ли вы, что он мне обещал?
Несчастная женщина в полном отчаянии подняла руки к небу.
– Но я не хочу ждать, – продолжал Руперт; и я видел, как он снова сделал движение, чтобы обнять ее, но раздался стук отворяемых дверей, и грубый голос воскликнул:
– Что вы здесь делаете, сударь?
Руперт повернулся лицом к окну, низко поклонился и отвечал веселым, звонким голосом:
– Извинялся за ваше отсутствие. Разве можно оставлять даму одну?
Вошедший, вероятно, был Черный Майкл. Я сразу узнал его, когда он подошел ближе к окну. Он схватил Руперта за руку.
– Во рву в воде можно поместить не только короля! – проговорил он с выразительным жестом.
– Это угроза, ваше высочество? – спросил Руперт.
– Я угрожаю редко, а чаще действую!
– Несмотря на это, – заметил Руперт, – Рудольф Рассендиль часто слыхал угрозы, но все еще жив.
– Виноват ли я, что мои слуги промахнулись? – спросил Майкл презрительно.
– Ваше высочество сами не рискнули промахнуться! – насмешливо заметил Руперт.
Это ясно означало, что герцог избегал опасности. Но Черный Майкл умел владеть собой. Вероятно, он нахмурился, – мне было очень жаль, что я не мог яснее видеть их лиц, – но голос звучал ровно и спокойно, когда он отвечал:
– Довольно, довольно! Мы не должны ссориться, Руперт. Что, Берсонин и Детчард на своих местах?
– Да, ваше высочество.
– Вы более не нужны мне.
– Благодарю вас, я не устал! – отвечал Руперт.
– Пожалуйста, оставьте нас! – сказал Майкл с нетерпением. – Через десять минут подымут мост, а я думаю, вам не особенно захочется добираться до своей постели вплавь.
Руперт исчез. Я слышал, как дверь открылась и закрылась. Майкл и Антуанета остались одни. К моему огорчению герцог протянул руку и запер окно. Еще недолго он постоял и поговорил с Антуанетой. Она отрицательно покачала головой, и он с нетерпением отвернулся. Она отошла от окна. Дверь снова закрылась, а Черный Майкл запер ставню.
– Де Готе, Де Готе, слушай! – раздалось с моста. – Если ты не хочешь выкупаться перед сном, пойдем!
То был голос Руперта, стоявшего на конце моста. Через минуту он и Де Готе появились на мосту. Руперт просунул руку под руку Де Готе и среди моста остановил своего товарища и перегнулся через перила. Я быстро скрылся в тень «Лестницы Иакова».
Затем Руперт начал шалить. Он взял у Де Готе бутылку, которую тот держал, и поднес к губам.
– Ни капли! – воскликнул он с неудовольствием и кинул ее в воду.
Она упала, как мне показалось по звуку и кругам на воде, в двух шагах от трубы. Руперт схватил револьвер и стал стрелять в нее. Первые два выстрела не попали в бутылку, но попали в трубу. От третьего бутылка рассыпалась в куски. Я надеялся, что скверный мальчишка удовольствуется этим; но он выпустил по трубе и остальные заряды, из которых один перелетел через все и прожужжал в моих волосах.
– Осторожно на мосту! – закричал чей-то голос, к моему большому облегчению.
Руперт и Де Готе крикнули – «сейчас» – и перебежали через мост. Мост подняли, и все смолкло. Часы пробили четверть второго. Я встал, потянулся и зевнул.
Прошло не более десяти минут, когда вправо от себя я услыхал легкий шум. Я взглянул поверх трубы и увидел темную фигуру, стоявшую у ворот, ведущих к мосту. По небрежной, грациозной позе я снова узнал в ней Руперта. В руке он держал шпагу и с минуту постоял неподвижно. Мысли забегали в моей голове. Какие злые намерения привели сюда этого чертенка? Он тихо засмеялся сам с собой; потом повернулся лицом к стене, ступил шаг в направлении меня и к моему удивлению стал спускаться вниз по стене. Ясно было, что в стене были ступеньки. Они были или приделаны к ней, или высечены в ней. Руперт достиг последней ступеньки. Здесь он взял шпагу в зубы, повернулся и бесшумно опустился в воду. Если бы дело шло только о моей жизни, я поплыл бы к нему навстречу. Дорого бы я дал, чтобы встретиться с ним лицом к лицу в эту прекрасную ночь без препятствий для смелой борьбы. Но надо было думать о короле! Я мог только с волнением и любопытством следить за ним.