Приятель фаворитки. Царственный пленник

Герцог все еще сидел с Кэрфордом, и я пошел в большой зал, очень желая избежать всякого общества за своим столом. Но хозяин гостиницы предупредил меня, что мне придется разделить свою трапезу с вновь прибывшим путешественником, тоже заказавшим ужин. К явному недоумению хозяина, этот господин, узнав о пребывании здесь герцога Монмута, не высказал ни удивления, ни малейшего желания видеть его. Двое его слуг были очень необщительны и, казалось, знали по-английски лишь несколько фраз. По-видимому, все эти люди были французы.
– Этот господин не сказал своего имени? – спросил и.
– Нет, но так как он не жалеет денег, то я не особенно и спрашивал его об этом.
– Разумеется, – презрительно согласился я. – Позаботьтесь об ужине.
Войдя в зал, я вежливо поклонился молодому, изящному господину, сидевшему у стола. Он так же вежливо ответил мне, и между нами завязался разговор. Он очень свободно объяснялся на английском языке, хотя с заметным иностранным акцентом. Его манеры были спокойны и уверенны, и я счел простой случайностью, что заряженный пистолет все время лежал у него под рукою. Он спросил меня о моей службе, и я сказал ему, что сопровождаю герцога в Дувр.
– Навстречу герцогине Орлеанской? Я слышал о ее поездке еще во Франции. Ее посещение доставит большое удовольствие королю, ее брату.
– Во всяком случае, ему больше, чем ее супругу, если верить слухам, – усмехнулся я. – При дворе много толковали о том, что герцог Орлеанский не любит выпускать из вида своей жены, к чему та постоянно стремится.
– Может быть, – ответил мой собеседник, – но в подобных обстоятельствах трудно угадать истину. Я сам знаю многих при французском дворе, но не верю таким слухам.
Я поспешил переменить разговор, сказав любезность по поводу английского произношения моего собеседника и высказав предположение, что он был когда-нибудь в Англии.
– Я недавно был в Лондоне, – отозвался он, – с год тому назад.
– Ваш английский язык заставил смутиться мой французский, – рассмеялся я, – иначе я говорил бы с вами по-французски.
– Сознаюсь, что для меня это было бы гораздо легче, – сказал он.
– О, я говорю неважно – по-купечески, а не по-придворному, – ответил я, действительно научившись этому языку от торговцев в Норвиче.
– Позвольте мне самому судить об этом, – вежливо сказал мой собеседник.
Я хотел уже исполнить его желание, как вдруг снаружи послышался громкий спор, среди которого французские восклицания перемешивались с английской бранью. Мой собеседник, торопливо извинившись, поспешил выйти из комнаты, а я продолжал ужинать, думая, что его слуга поспорил с хозяином гостиницы и они оба не могут понять друг друга. Мое предположение оправдалось, когда француз вернулся. Он был, видимо, испуган, заметив забытую им на столе записную книжку, и бросил на меня подозрительный взгляд. Я с улыбкой возобновил разговор, сказав:
– Я говорю по-французски, как школьник; например, я могу проспрягать «я люблю, ты любишь, он любит», а больше того едва ли.
– Ну, вы несправедливы к себе, – любезно сказал француз. – Уж будто бы ничего больше?
– Что-нибудь в таком же роде, – продолжал я шутить. – Ну, что вы скажете, например, на это? – и, облокотившись обеими руками на стол, я нагнулся к нему и сказал первое, что пришло мне в голову: – это не так-то просто: «Я иду, ты идешь, он идет»!
Француз громко вскрикнул и вскочил на ноги. Торопливо выхватив из нагрудного кармана записную книжку, он стал лихорадочно осматривать ее кожаный переплет и застежку, а потом уставился на меня злыми, подозрительными глазами. Я с недоумением следил за ним и наконец сказал:
– Я не дотрагивался до книжки. Вас может извинить за такое подозрение только ваше крайнее волнение.
– Тогда как же?… Как же? – пробормотал он.
– Я ничего не понимаю, – продолжал я. – Я совершенно случайно проспрягал глагол «идти», а на вас это произвело впечатление какой-то абракадабры из черной магии! Если в вашей книжке заключается какая-нибудь чертовщина, то ведь я не украл ее у вас, черт возьми!
 
Француз все еще продолжал осматривать кожаную книжку, а потом схватил пистолет и стал оглядывать прицел. Я наконец расхохотался ему в лицо и спросил:
– Разве нельзя знать по-французски: «Я иду, ты идешь, он идет», иначе, как из вашей книжки? Вы очень ошибаетесь, если думаете, что никто в Англии не знает этого.
Он смотрел на меня недоверчиво и угрюмо.
– Откройте свою книжку! – продолжал насмехаться я, – удостоверьтесь, что все цело, сделайте мне это одолжение!
Мой собеседник действительно открыл книжку и стал перебирать бывшие в ней бумаги; кончив, он облегченно вздохнул, хотя, видимо, еще не оставил своих подозрений.
– Ну, а теперь вы, может быть, объясните мне эту комедию? – серьезно сказал я, скрестив руки на груди.
Сделать это француз не мог. Очевидно было, что я опять наткнулся на какую-то тайну, как с Дареллом. Была ли это одна и та же, или другая? Но тайна, несомненно, была. Французу ничего не оставалось, как отнестись к этому высокомерно, что он и поспешил сделать.
– Вы спрашиваете объяснений? – воскликнул он. – Объяснять нечего, да если бы и было что, то я даю объяснения, только когда мне это угодно и не первому встречному, кому вздумается их спрашивать.
– «Я иду, ты идешь, он идет» – фраза очень таинственная, – сказал я, – я не понимаю ее. Если вы не скажете мне этого, то я спрошу у других.
– Будет умнее не спрашивать никого, – угрожающе ответил он.
– Напротив, это будет глупо, – улыбнулся я.
– И все-таки вы никому не скажете о том, что произошло, – приступил француз ко мне с явным намерением заставить меня силой сделать то, чего нельзя было добиться убеждением.
Я встал на ноги и дерзко передразнил его:
– Я даю обещания, только когда мне это угодно и не первому встречному, кому вздумается их попросить!
– Вы дадите мне это обещание, прежде чем оставите эту комнату, – крикнул он.
Или его голос раздался слишком громко и грозно, или герцог и Кэрфорд к этому времени надоели один другому, но в эту минуту Кэрфорд открыл дверь пред его высочеством и вошел вслед за ним. Он застал нас в самых воинственных позах: француз схватился за пистолет, а я – за рукоятку своего меча. Герцог удивленно смотрел на нас.
– Что это значит, господа? – спросил он. – Мистер Дэл, вы поспорили с этим господином? – Но, прежде чем я успел ответить, его взгляд упал на лицо француза, и он воскликнул: – Месье де Фонтелль! Очень рад опять видеть вас в Англии! Кэрфорд, вот месье де Фонтелль. Вы ведь были знакомы, когда он состоял в свите французского посланника? Вы едете с поручением,сэр?
Я внимательно прислушивался к его словам, а де Фонтелль низко поклонился, ничего, однако, не ответив герцогу.
– Мистер Дэл, этот господин – мой друг, – несколько надменно обратился его высочество ко мне. – Скажите, зачем вы взялись за свой меч?
– Потому что он взялся за пистолет, ваше высочество.
– Вы, кажется, всегда готовы ссориться, мистер Дэл! Скажите, в чем дело?
– Я охотно расскажу все, что было, – благодушно согласился я, зная, что мне нечего стыдиться.
– Совершенно незачем говорить! – крикнул де Фонтелль.
– Мне это доставит удовольствие, – холодно произнес герцог.
Я подробно передал, как было дело, и закончил свой рассказ так:
– Склонившись через стол, я сказал ему фразу; последняя точно свела его с ума, а в конце концов он стал требовать от меня обещания, что я никому не передам обо всем этом происшествии. На это я не хотел согласиться, что и вызвало спор, обеспокоивший ваше высочество.
– Очень благодарен вам, мистер Дэл. А что же это была за удивительная фраза?
– Первая, пришедшая мне в голову. Я просто тихо и вежливо сказал этому господину (кажется, его имя де Фонтелль): «Я иду, ты идешь».
Герцог вдруг поспешно схватил меня за руку. Кэрфорд подошел и стал около него.
– Я иду, ты идешь… Да. А дальше? – воскликнул герцог.