3-адика

Матис кивнул с выражением обладелого стоицизма на лице. – Ладно. Это просто временное неудобство. Извини, что так долго; наверное, все записки сдуло ветром или еще что.
– Те, что в церквях, должны были остаться на месте.
– Да, насчет этого…
– Ты собираешься входить? – с нетерпением спросила Сагреда. Они говорили негромко, но кто знает, к каким выводам могла прийти миссис Троттер, увидев, что к капитану в этот неурочный час наведывается какой-то молодой человек.
– Боюсь, что тебе придется меня пригласить, – мрачно объяснил Матис.
Сагреде потребовалась пара мгновений, чтобы переварить услышанное. – Твою мать, ты серьезно?
– У меня клык, у тебя – елдык, – саркастически заметил Матис. – Вот что получается, когда идешь вслепую.
– Прошу, чувствуй себя как дома в моей ничтожной обители, – сказала Сагреда. Отступив на шаг от дверного проема, она впустила его внутрь, а затем осмотрела пролет, убедившись, что за ними никто не следил с лестницы.
Матис развалился на диване и апатично вперился глазами в пустое пространство, не фокусируясь ни на чем конкретном – видимо, так он пытался оградить себя от нарисованных на обоях узоров.
– Так в чем именно заключаются симптомы? – спросила Сагреда. – Если не считать обычной байроновской апатии.
– Я не рискнул выйти на улицу днем, – ответил он. – Но думаю, что это было бы фатально. В зеркалах я отражаюсь. Но по большей части я просто ощущаю чудовищную усталость и голод.
– Значит, ты не…?
– Господи, Сагреда! – Матис с ужасом посмотрел ей в глаза.
– Я имела в виду… ну, скажем, собаку? – Местные собаки были простыми автоматами, так что это бы даже не считалось издевательством над животными.
– Собаки меня не интересуют! – раздраженно огрызнулся Матис, как будто для Сагреды это было так же очевидно, как и для него самого. Но затем он осекся и попытался довести свои трудности до ее понимания. – Есть определенные зрительные образы и запахи, от которых у меня начинается слюноотделение, а мои… – Он указал на свой рот. – Мне кажется, что пока я не начну руководствоваться этими стимулами, слабость никуда не денется. Сэндвич с кровавым ростбифом здесь не помогает, и у меня пока нет причин думать, что проблему можно решить при помощи пары корги.
Сагреда собралась с духом. – Угостить тебя чашечкой?
Матис ответил не сразу. – Ты действительно хочешь это сделать?
– Не особенно, – призналась она. – Но я не хочу, чтобы ты впал в вампирский аналог диабетической комы.
– Мне лучше не смотреть, – решил Матис. – Кто знает, за какие ниточки потянет игра, если я увижу открытую рану.
– Хорошо. – Сагреда вошла в спальню капитана и закрыла за собой дверь. Рядом с умывальным тазом она увидела лезвие и чашу для бритья. Сагреда сняла пиджак и рубашку.
Мысль о том, что Матис боялся потерять над собой контроль, вызывала беспокойство. Они боролись друг за друга, страдали бок о бок и рисковали быть удаленными в пределах трех дюжин миров – а властвовавшее над ними программное обеспечение было слишком грубым, чтобы влезть им в головы, навязав какие-либо убеждения или желания. Ими двигала любовь и мечта, в то время как у СлизьНета не было ни того, ни другого.
В распоряжении игры, впрочем, имелось предостаточно рычагов для манипуляции ее персонажами. Пробудившись в маразматичном мире «Востока», где даже малейший намек на здравый смысл практически моментально сводил на нет все эффекты сенсорного погружения, они оба были лишены как склонности верить в то, что видишь, так и восприимчивости к премудростям одураченных толп. Но им еще ни разу не приходилось сталкиваться с настоящими пытками. И если высокопарный слог «Полуночи», в которой сердцееды шли рука об руку с кровопийцами, повествовал о том, что вампирская жажда сравнима с вонзенной в грудь раскаленной кочергой, СлизьНет бы без особого труда воплотил эти слова в реальность.
Тело капитана было вполне соразмерным и, судя по всему, совершенно не страдало от анемии; наполнив кружку, она не почувствовала ни малейшего намека на головокружение. – Так держать, старый сухарь! – сообщила она ему, перевязывая рану платком. Затем она снова оделась, чтобы скрыть любые среды повреждений на коже. Будучи приверженцем одной из англиканских конфессий, капитан не слишком увлекался религиозной атрибутикой; в его библиотеке имелась Библия Короля Якова, но распятия у кровати не было.
 
Она накрыла кружку игральной картой и открыла дверь. Матис по-прежнему сидел на диване; она прошла мимо него в прихожую и вышла через парадную дверь. Затем она поставила кружку на лестничной площадке, рядом с верхней ступенькой, и, не закрывая дверь, вернулась в гостиную.
– Ты не хотел наблюдать за мной, – сказала она. – А я не хочу наблюдать за тобой.
Слегка нахмурившись, Матис кивнул. – Я вернусь к себе, когда закончу. – Он подошел к столу и что-то написал. – Вот адрес, если тебе понадобится меня найти. Но сегодня мне дверь больше не открывай, что бы я тебе ни говорил.
Сагреда почувствовала, как бьется капитанский пульс у необработанного края раны. Но опасения Матиса были просто предосторожностью; раньше он ничего подобного не делал, а потому и не знал, чего ожидать.
– Ты же знаешь, что я тебя люблю? – сказала она.
Матис закатил глаза. – В крайнем случае я еще мог бы заинтересоваться кем-то вроде Оскара Уайльда, но вся эта тема с Полковником Мастардом [2] – При этих словах его передернуло.
– Вот ты козлина.
Улыбнувшись, он направился к выходу. Сагреда шла в паре шагов позади, и когда Матис покинул ее квартиру, быстро прикрыла дверь – постаравшись не хлопать, чтобы стук не разбудил миссис Троттер – и заперла ее на засов.
Она стояла у двери и вслушивалась, но до звериного чавканья, которого она так боялась, дело не дошло. Она напряженно ждала, представляя, как дверь разлетается в щепки, и хищный демон с желтыми глазами зажимает ее своих объятьях, чтобы закончить то, что она начала.
Спустя некоторое время кружка с едва слышным звяканьем опустилась на пол, и снаружи донесся мягкий звук осторожных, неспешных шагов, удалявшихся вниз по лестнице.
  
Глава 5
 
Сагреде требовалась кобальтовая синь. В реальном мире – если верить изобиловавшим лирическими отступлениями урокам Пейяма – краситель еще с древних времен использовался в китайской керамике и, без сомнения, был доступен европейским художникам девятнадцатого века. В конце концов, это же Лондон, столица целой империи, меркантильное средоточие мира. То, что не производилось прямо здесь, наверняка кем-то ввозилось из-за рубежа.
Потому-то Сагреда и бродила по улицам в поисках магазина, торгующего принадлежностями для художников. Если сплетни, которые она подслушала в кофейнях, были правдой, то все страдающие туберкулезом поэты, от Марло до Йейтса – как живые, так и воскресшие из мертвых – временно ютились где-то в Блумсбери, и каждую ночь собирались в Макабрическом Салоне – пафосное упоминание которого по задумке наверняка должно было вызвать трепет в сердцах тринадцатилетних готов – в то время как о художниках никто, похоже, и не вспоминал. Говоря по справедливости, личности-основатели Сагреды едва ли могли предложить на эту роль кого-то помимо Тёрнера; с другой стороны, должны же быть авторы у всех этих портретов виконтов с их лошадьми, которыми были увешаны стены особняков в Белгравии. Если, конечно, картины не появлялись там сами по себе.
Расширяя зону поисков, Сагреда все больше начинала нервничать. Способы сдерживания варьировались от игры к игре; забредая на территорию, не относящуюся к базовой географии, которая уже тысячу раз была размечена и отрендерена в игровом мире, персонаж мог ощутить ненавязчивый толчок, направляющий его обратно в терра когнита, а мог и просто упасть за край света. Капитан, насколько ей было известно, не входил в число именных персонажей исходного романа, и ни один из клиентов пока что не был хоть как-то заинтересован в непрерывности его существования. Случись ей пересечь ту самую, невидимую черту, и игровой движок, простоты ради, вполне мог стереть ее личность, а затем оживить нового компа в теле того же самого героя, будто бы очнувшегося после ночного кутежа в городе, а новому персонажу, как когда-то Сагреде, пришлось бы по кусочкам собирать свою личность, исходя из содержимого собственной квартиры и людей, которым якобы было известно, кто он такой.