Из царства мертвых

— Я не Мадлен.
Что за немыслимое упрямство!
— Ты настолько Мадлен, что у тебя даже появилась ее привычка сидеть, глядя в пустоту, будто ты блуждаешь в каком-то невидимом мире.
— У меня полно своих забот. Кому о них думать, если не мне?
Он почувствовал, что она плачет. Прижавшись друг к другу, они шли к освещенному бульвару. Сейчас они снова вступят в мир живых. Флавьер вытащил носовой платок. Очень нежно он вытер ей щеки. Потом поцеловал в глаза, взял за руку.
— Ну идем же! Не бойся!
И они свернули на бульвар, смешавшись с толпой. Из кафе слышалась музыка. Мимо проносились джипы, в которых сидели люди в белых касках. На улице торговали вразнос газетами, земляными орешками, бродяги просили прикурить, предлагали пачки «Кэмел» или «Лаки страйк». Мадлен отворачивалась, когда Флавьер смотрел на нее. Она все еще злилась. Губы у нее обиженно кривились. Но Флавьеру самому было слишком худо, чтобы испытывать к ней жалость.
— Пусти меня, — сказала она. — Мне надо купить аспирин, ужасно болит голова.
— Прежде признайся, что ты Мадлен.
Она только пожала плечами, и они пошли дальше, прижимаясь друг к другу, словно влюбленные; но он вцепился в нее как полицейский, который боится упустить свою жертву.
Вернувшись в гостиницу, они сразу прошли в ресторан. Флавьер не мог оторвать глаз от Мадлен. При свете люстры, с волосами, уложенными на затылке, она показалась ему совсем такой же, какой он увидел ее впервые в театре «Мариньи». Он протянул руку и сжал ей пальцы.
— Ты все молчишь, — сказал он.
Мадлен опустила голову. Она казалась бледной как смерть. К ним подошел метрдотель.
— Что будете пить?
— «Мулен-а-ван». [15]
Он чувствовал себя так, как будто его душу вырвали из тела, как будто присутствие Мадлен лишало и его осязаемости, силы тяжести, подлинности — самой жизни. Возможно, один из них был лишним. Он смотрел на нее и думал: «Этого не может быть!» или «Я, кажется, сплю». Мадлен едва прикасалась к пище. Несколько раз она чуть было не погрузилась в ту задумчивость, приступы которой он наблюдал у нее так часто. Он спокойно, почти механически допил бутылку. Враждебность Мадлен разделяла их, как ледяная стена.
— Ну же, — сказал он, — я вижу, что ты больше не выдержишь… Говори, Мадлен.
Она резко поднялась из-за стола.
— Я тебя догоню, — бросил он.
И пока она снимала ключ с доски, он выпил в баре рюмку виски и поспешил к лифту. Лифтер раздвинул перед ними решетку. Лифт медленно пополз вверх. Флавьер обнял Мадлен за плечи. Он склонился к ее уху, как будто хотел ее поцеловать.
— Признайся же, родная.
Она медленно оперлась о стенку кабины из красного дерева.
— Да, — сказала она. — Я Мадлен.
  
Глава 6
 
Машинально он повернул ключ в двери. Он передвигался как во сне, оглушенный признанием, которого добивался столько дней подряд. Но было ли это признанием? Она говорила с такой усталостью! Быть может, она просто-напросто хотела ему угодить или надеялась, что хотя бы на время он оставит ее в покое. Он прислонился к двери.
— Как я могу тебе верить? — сказал он. — Это было бы слишком просто.
— Тебе нужны доказательства?
— Нет, но все-таки…
Он сам не знал, чего хотел. Боже, как он устал!
— Погаси свет, — взмолилась она.
Слабый уличный свет, проникавший сквозь жалюзи, отбрасывал на потолок решетчатую тень. Клетка захлопнулась. Флавьер опустился на край кровати.
— Почему ты мне сразу не сказала всю правду? Чего ты боялась?
В темноте он не видел Мадлен, но догадывался, что она где-то у входа в ванную.
— Отвечай же, чего ты боялась?
Она по-прежнему молчала. Он продолжал:
— Там, в «Уолдорфе», ты меня сразу узнала?
— Да, в первый же день.
— Но тогда почему ты мне сразу не рассказала все, как было? Это же бессмысленно. Ну почему ты вела себя так глупо?
Он молотил кулаком по одеялу, и пружины матраса отзывались на этот стук тихим бряцанием гитары.
— Что за нелепая комедия! Как тебе не стыдно? А письмо? Вместо того чтобы откровенно рассказать мне, что с тобой случилось…
 
Она села рядом с ним и нащупала в темноте его руку.
— Вот именно, — прошептала она. — Я бы хотела, чтобы ты никогда не знал… Никогда не был уверен.
— Но я знал всегда…
— Выслушай меня, дай мне объяснить… Это так трудно.
Рука у нее пылала. Флавьер не шевелился. С волнением, с тревогой он ждал. Сейчас он узнает тайну.
— Женщина, с которой ты познакомился в Париже, — сказала Мадлен, — та, которую видел в театре с твоим приятелем Жевинем, та, за которой следил, которую вытащил из воды, никогда не умирала. Я никогда не умирала, понимаешь?
Флавьер улыбнулся.
— Ну конечно, — сказал он, — ты никогда не умирала… Ты просто стала Рене, я прекрасно понимаю.
— Нет, милый, нет… Если бы так… Я не стала Рене, я всегда была Рене. Я действительно Рене Суранж. И ты всегда любил меня, Рене Суранж.
— Что?
— Ты никогда не был знаком с Мадлен Жевинь. Это я выдавала себя за нее… Я была сообщницей Жевиня… Прости меня… Если бы ты только знал, что я вынесла…
Флавьер схватил ее за запястье.
— Ты хочешь, чтобы я поверил, что тело там, под колокольней…
— Да, это было тело госпожи Жевинь, которую убил ее муж… На самом деле умерла Мадлен Жевинь, а я никогда не умирала… Вот… это и есть правда.
— Ты лжешь, — сказал Флавьер. — Конечно, Жевиня больше нет. Он не может опровергнуть твои слова, а ты этим пользуешься. Бедняга Жевинь!.. Значит, по-твоему, выходит, ты была его любовницей? И вы на пару все это обстряпали: решили устранить законную жену. Кстати, зачем вам это понадобилось?
— Потому что все имущество принадлежало ей… Мы собирались потом уехать за границу.
— Потрясающе! И чего ради тогда Жевинь попросил меня следить за его женой?
— Ну, успокойся, милый.
— Я спокоен… Я еще никогда не был так спокоен! Ну, отвечай же!
— Чтобы никто его не заподозрил. Ведь у его жены не было причин для самоубийства. Поэтому понадобился свидетель, который мог бы подтвердить, что у госпожи Жевинь были навязчивые идеи, что она вбила себе в голову, что когда-то уже жила на свете и поэтому смерть для нее не имела значения, казалась почти забавой… Нужен был свидетель, заслуживающий доверия, который бы заявил, что присутствовал при самоубийстве… А ты был адвокатом. К тому же он знал тебя с самого детства. Он был уверен, что ты примешь его историю за чистую монету.
— Выходит, он принимал меня за дурака, за чокнутого? Здорово придумано! Значит, в театре «Мариньи» была ты, на кладбище в Пасси тоже ты и на фотографии, которая стояла на столе у Жевиня, когда я приходил к нему на работу?..
— Да.
— Ну и конечно, по-твоему, выходит, что Полины Лажерлак никогда не существовало?
— Она существовала.
— Ах вот как! Значит, все-таки что-то было?
— Да пойми же ты! — застонала она.
— Я понимаю, — заорал он, — я все понимаю! Я отлично понимаю, что ты не знаешь, куда деть Полину Лажерлак! Она не вяжется с твоими сказками.
— Если бы это были сказки! — прошептала она. — Полина Лажерлак действительно была прабабкой Мадлен Жевинь. Как раз это и навело твоего приятеля на мысль, как объяснить самоубийство его жены: навязчивые мысли о чудаковатой прабабке, хождение к ней на могилу, в дом на улице Сен-Пер, где она жила, потом ложная попытка самоубийства в Курбевуа, поскольку Полина бросилась в воду.
— Ложная?
— Ну да, чтобы подготовить… другое самоубийство. Если бы ты не бросился за мной в воду, я бы выбралась сама. Я умею плавать.
Флавьер засунул руки в карманы, чтобы не наброситься на нее с кулаками.
— По-твоему выходит, Жевинь — просто гений, — усмехнулся он. — Значит, он все предусмотрел. И когда в первый день пригласил меня домой, то заранее знал, что я откажусь.
— Но ты ведь и правда отказался. А я запретила тебе звонить на авеню Клебер.