Э клана Мишельер (СИ)
Подскочила в шесть утра, быстро написала несколько записок и, уронив их по пути на поднос для исходящей корреспонденции, занялась своим телом. Бег, сопровождаемый ментальной тренировкой, комплекс физических упражнений с одновременным удержанием контроля на два-четыре-шесть двустихийных плетений малой мощности, стрельба из лука и совсем немного боевой магии: пара-другая щитов и несколько атакующих. Получилось легко, почти без напряжения.
«Трис прав, — отметила мимоходом, — я развиваюсь слишком быстро!»
Беда, однако, состояла в том, что она уже не могла остановиться. Как-то незаметно, магия стала частью ее самой, и Габи просто не могла не колдовать. Потребность в использовании силы была, кажется, сильнее, чем голод и жажда.
«Вот же напасать!»
Но горюй или нет, прогресс налицо, и его уже не остановить. Дар развивался, и сила требовала выхода.
Загнав мрачные мысли в самый дальний угол, спрятавшийся в потемках ее души, Габи приняла душ, оделась подобающим образом и спустилась к позднему завтраку. К этому времени уже пришел ответ на ее первую записку. Герцогиня Перигор будет счастлива принять ее в любое время, — «Только приходи!», — и предлагала пойти вместе на полдничное чаепитие к принцессе Эве Сабинии. Записка обрадовала Габи, и между овсянкой с медом и киш-лорен[5] она быстро написала ответ, в котором обещала быть у «моей любезной Мари» не позже десяти утра и с радостью пойдет с ней вместе в императорский дворец на полуденный чай. А еще через полчаса, когда Габи уже допила свой утренний кофе, — черный, крепкий и без сахара, — и выбирала наряд на первую половину дня, с разницей в три минуты пришли ответы от Зандера и Эвы Сабинии. Судя по тексту послания, принцесса была искренно рада тому, что Габи «жива, здорова и готова вернуться в Свет», и настоятельно приглашала прийти к ней сегодня же на полуденный чай или отправиться вместе, но уже вечером на вечеринку в Во-ле-Виконт — городском замке Анаис д’Антиньи. В свою очередь, князь Трентский был готов к любому повороту: прийти в гости, встретить вечером у среброголосой Анаис или днем в императорском дворце, «или еще где-нибудь в удобное для вас, Габриэлла, время».
Что ж, ей понравились практически все предложения, и поэтому Габи решила, что сначала, как и собиралась, поедет к Марии, а затем уже вместе с герцогиней Перигор отправится на чаепитие к принцессе. При этом, учитывая, что полуденный чай в императорском дворце подают почти в два часа дня, Габи успеет заехать домой и переодеться. Однако возможно и совсем другое развитие событий. И, если задушевный разговор с подругой затянется, — а Э клана Мишильер и сама была не против узнать все свежие новости, включая циркулирующие в обществе слухи и «смелые предположения не названных по имени лиц», — то, наверное, имеет смысл взять с собой на всякий случай камеристку и туалеты на смену.
«Значит, посадим ее с телохранителями в машину сопровождения, и кто-нибудь из парней, если потребуется, поможет Камилле, перетащить в шато дю То кофры с одеждой и прочим всем. Замечательная идея!»
Так она и поступила, и, как оказалось, не зря, потому что посиделки, — с миндалем и фисташками в меду и сладким айсвайном[6] — затянулись надолго, практически до самого полдничного чаепития. Они болтали с герцогиней Перигорской, смеялись, пили вино и снова смеялись, если уж не хихикали, но при этом Габи никак не могла отделаться от мысли, что все это мишура и маскировка. Отвод глаз, потому что Мари, похоже, говорит одно, а думает о другом. Сначала, это было лишь смутным ощущением, но время шло, и становилось очевидно — никакой ошибки здесь нет. За словами и улыбками есть что-то, что тревожит Марию, не дает ей покоя, что-то важное, о чем она, однако, не решается или стесняется говорить. В принципе, ничего необычного или невозможного в этом не было. Габи отсутствовала в Лионе почти три недели. За такой долгий срок у Марии мог появиться жених или любовник, новая подруга или свежие неприятности.
«Впрочем, — сообразила вдруг Габи, посетовав на свою забывчивость, — у нее и старые неприятности такие, что только врагу можно пожелать!»
— Рассказывай, Мари! — сказала она строго, даже не улыбнувшись очередному пересказанному ей каламбуру барона де Лакруа.
— Габи… — споткнулась на полувздохе герцогиня.
— Что-то стряслось? — нажала Габи. — Я же вижу, в каком ты состоянии, моя дорогая. Уважаю твою силу воли, но всему есть предел, а я все-таки не чужой тебе человек. Так что тебя… расстраивает?
Она хотела использовать другое слово, — «пугает», «гнетет» или еще что-то в том же роде, — но решила смягчить заданный вопрос.
— Покушение недостаточная причина?
— Смотря для чего.
— Для страха, Габи, для ужаса! Я до смерти боюсь, что когда-нибудь рядом со мной не окажется кого-нибудь вроде тебя!
— Вообще, боишься или опасаешься чего-то конкретного? — уточнила Габи, хотя и поняла уже, о чем пойдет речь. Вернее, о ком.
— Меня хотели убить, — ответила Мария просевшим и разом охрипшим больным голосом, — и я не знаю, кто хочет моей смерти. Больше всего пугает именно неизвестность: я не знаю кто, хотя догадываюсь, почему. Вернее, уверена: герцогская корона — достойный приз.
— Скорее всего, так и есть, — согласилась Габи, не видевшая других причин для покушения и не желавшая обманывать свою, возможно, единственную настоящую подругу.
«Если в этом мире, вообще, есть место дружбе…» — Впрочем, Мария свое право называться подругой заслужила, но тогда таковой следовало считать и Эву Сабинию.
— Проблема в том, — продолжала между тем герцогиня Перигор, — что тот, кто хочет убрать меня с шахматной доски, это кто-то, кого нет в списке очевидных бенефициаров. И это заставляет меня нервничать еще больше. Я не знаю, откуда придет следующий удар.
Что ж, она была права. За время пребывания в шато д’Агремон, Габи не раз и не два обсуждала этот вопрос с Трисом.
— Надо внимательно просмотреть все генеалогические цепочки за последние сто лет, — озвучила Габи одну из самых простых идей, возникших в ходе обсуждения с Трисом «проблемы герцогини Перигор». На самом деле, брат, — а Габи чем дальше, тем чаще называла его своим братом даже мысленно, — давно уже отдал распоряжение клановой разведке тщательно проверить все окружение Марии Перигорской, и это было не единственным делом, которым занимались сейчас потайники клана.
— Разумеется, — согласилась с ней Мария. — Но я… О, боги! Как же сложно иногда выразить самую простую мысль!
— Мари, — Габи постаралась максимально смягчить свой голос, убрав из него любой намек на властность или требовательность, — мне ты можешь сказать, не опасаясь, все, что угодно. Обещаю, я сохраню твои слова здесь, — указала она на сердце.
— Хорошо… Спасибо! — решилась наконец герцогиня. — Габи, ты лучшая! Передай своему брату, что, если он сделает мне предложение руки и сердца, я соглашусь без колебаний. Вот!
«О-ля-ля! — восхитилась Габи. — Трис, как всегда, оказался прав».
Такую возможность они с братом обсуждали тоже и пришли к выводу, что это был бы оптимальный вариант и для клана, и для Марии, да и для него самого, наверное, тоже. Однако Трис тогда оговорился, что сам с этим вопросом спешить не будет, однако, если инициатором заключения брака выступит Мария, тянуть не станет тоже. Первый шаг в ее случае означал среди прочего, что при составлении брачного контракта герцогиня Перигор не станет требовать больше того, что предложит ей тан Тристан Мишильер. Проблема в таком раскладе была одна, но крайне серьезная: не случиться ли так, что они сыграют по чужим нотам. Что если кто-то хитроумный просто подтолкнул герцогиню к «единственно правильному решению». Непонятно, только зачем? Is fecit, cui prodest, как говорят образованные люди. Сделал тот, кому выгодно. Но кому это может быть выгодно кроме них с братом и Мари?
— Ты отдаешь себе отчет в последствиях такого шага? — спросила Габи вслух. Она была рада такому повороту, но не хотела, чтобы предложение Марии оказалось следствием момента слабости.