Машина лорда Келвина

— Отлично сказано, сэр! — одобрил верный Хасбро, и, перескакивая с валуна на валун в густеющих сумерках, оба решительно направились к сулившим тепло огням Дувра.
— Я и не припомню, чтобы когда-нибудь бывал так голоден, — заметил Джек Оулсби, цепляя на вилку пару ломтей поджаренного бекона с протянутого ему блюда. Он любезно и чуть рассеянно улыбался, всем своим видом давая понять окружающим, что его поведение прошлой ночью далеко от нормального. — Хочешь еще яиц?
— Да, и побольше, — с набитым ртом откликнулся Билл Кракен (он яростно жевал холодные гренки) и тут же потянулся к блюду, стоявшему у локтя. — В них содержатся все потребные человеку соки, в яйцах то бишь. А пальму первенства, сэр, пальму держит желток с его маслянистыми секрециями, если желаете знать. Он прямо-таки напичкан всевозможными флюидами.
Оулсби замер, не донеся вилку с яйцом до рта, и смерил Кракена взглядом, в котором ясно читалось, что ему совершенно не по нутру эти рассуждения о флюидах и секрециях.
— Ты уж прости старика. Когда дело доходит до науки, меня точно заносит — не могу остановиться. Я и думать забыл, что за завтраком тебе не греют душу беседы о флюидах. Собственно, бог с ними и прочей всячиной, тем более что комета спешит сюда на всех парусах, чтобы вдребезги…
Сент-Ив откашлялся, якобы поперхнувшись, чтобы заглушить тем самым остаток рассуждений Кракена:
— Не так громко, приятель!
— Извините, профессор. Иногда совершенно забываюсь. Вы ж меня знаете… А кофе тут отдает крысиным ядом, не находите? Причем не тем благородным ядом, который пользуется спросом в высшем крысином обществе, а какой-то жуткой мешаниной, которую мог бы сварганить этот чертов горбун.
— Еще не пробовал, — ответил ему Сент-Ив, взяв чашку и уставившись на непроницаемо-черную жидкость с некоторым интересом — она сразу же напомнила ему окутанный ночной тьмой мол и темную приливную воду у самого его края, куда он соскользнул одной ногой на обратном пути. Пробовать кофе не имело смысла: легкий душок мазута был вполне красноречив. — Есть с собой наши таблетки? — спросил он у Хасбро.
— Я захватил несколько штук каждого сорта, сэр. В долгом путешествии без них не обойтись. Хочется думать, что искусство приготовления кофе сумело одолеть те несколько дюжин миль, которые отделяют Британские острова от побережья Нормандии, сэр, но мы-то знаем, что это не так. — Сунув руку в карман плаща, слуга извлек оттуда небольшой пузырек с похожими на конфеты пилюлями размером с фасоль. — Яванский мокко, сэр?
— Если не сложно, — кивнул Сент-Ив. — «Мужам пристало яву пить», так ведь гласит пословица?
Стоило Хасбро опустить в протянутую чашку одну лишь таблетку, — и комнату сразу заполнило изумительное благоухание настоящего густого кофе, под натиском которого химический запах его бледного подобия в чашках прочих сотрапезников затерялся и рассеялся. От одного лишь аромата Сент-Ив, казалось, воспрял духом и телом, словно к нему на мгновение вернулись жизненные силы.
— Господи! — ахнул Кракен. — Что еще там у тебя?
— Вполне сносный венский меланж, сэр, и бразильский настой, за который я лично готов поручиться. Есть еще эспрессо, но он пока не опробован.
— Ну так его опробую я! — с воодушевлением вскричал Кракен и протянул руку за пилюлей. — Это же прорва денег, если обойтись с умом, — заметил он, бросив ее в полную воды чашку и завороженно наблюдая за результатом. — Миллионы фунтов.
— Искусство ради искусства, — поправил его Сент-Ив, обмакнув уголок белого носового платка в чашку с жидкостью и внимательно разглядывая темное пятно в солнечном свете, падавшем через окно. Он удовлетворенно кивнул, пригубил кофе и кивнул вновь. На протяжении года после трагических событий на площади Сэвен-Дайлз он занимался исключительно разработкой этих крошечных белых пилюль, направив все свои навыки, все чутье ученого на постижение таинств кофе. Баловство, пустая игра интеллекта и неоправданная трата усилий, — однако вплоть до этой самой недели он не находил во всем мире ничего иного, что могло бы его увлечь.
 
Пригнувшись над своей тарелкой, Сент-Ив обратился к Кракену, хотя его слова, без сомнения, предназначались всем собравшимся:
— Билл, нам не следует поддаваться панике из-за этого… как бы выразиться… визита «небесного гостя», следуя языку метафизики. Сегодня утром я проснулся бодр и свеж. Ощутил себя совершенно новым человеком. И обнаружил, что верное решение лежало прямо передо мной. Его подсказал мне тот самый злодей, кого мы преследуем. Наш истинный враг, джентльмены, — это время. Время и неизжитые страхи.
Сент-Ив умолк, сделал глоток кофе из чашки и еще несколько секунд смотрел в нее прежде, чем заговорить снова:
— Самая страшная катастрофа, которая может случиться, — это если новость просочится наружу и станет достоянием широкой публики. Обыватель, узнав, что его ждет, тут же ударится в панику — и мир будет повергнут в хаос. Простым людям невыносима сама мысль о том, что Земля разлетится в пух и прах, распадется на атомы. Для них это чересчур. Нельзя недооценивать характер такого человека, его склонность биться в истерике по любому поводу, впадать в неистовство и рвать на себе волосы, не находя немедленной выгоды в любых других действиях.
Сент-Ив потер подбородок, созерцая остатки завтрака на тарелке. Затем подался вперед к собеседникам и тихим голос произнес:
— В одном я уверен, джентльмены: наука станет нашей спасительницей, если не изведет нас прежде. Но сейчас опасность велика, и, если до публики дойдет весть о приближении кометы, серьезных проблем не миновать.
Судя по лицам троих компаньонов Сент-Ива, этому заявлению явно удалось вселить в них оторопь. Кракен нервно смахнул с уголка рта налипшие остатки яйца. Джек облизнул губы.
С ободряющей улыбкой Сент-Ив продолжил:
— Мне потребуется разузнать кое-что о Харгривзе. А вам наверняка хочется выяснить, к чему я клоню, но здесь не место для подобных разговоров. Предлагаю выйти на улицу. Вы не против?
Все трое поднялись с мест. Кракен торопливо влил в себя кофе, а после, заметив, что Джек оставил в своей чашке больше половины, допил и за ним и, бормоча что-то насчет расточительности и недоедания, поспешил за остальными.
Доктор Игнасио Нарбондо ухмылялся поверх чашки с чаем, глядя в затылок Харгривзу, который кивал в такт своим мыслям, склонившись над большим листом бумаги, испещренным линиями, цифрами и пометками. Нарбондо не мог бы сказать, зачем воздух послушно насыщает легкие Харгривза кислородом и так же послушно покидает их, ибо этот человек, казалось, жил исключительно ненавистью и беспричинным отвращением к большинству совершенно невинных вещей. Харгривз с радостью мастерил бомбы для анархистов, помогая им воплощать свои коварные, жестокие и порой совершенно нелепые планы, причем не из сочувствия их идеям, а просто из желания наносить увечья — все равно кому, лишь бы взрывать и крушить. Будь в его силах изготовить достаточно мощную бомбу, чтобы уничтожить скалы Дувра и само солнце, встающее за ними, Харгривз не смог бы успокоиться, пока не собрал бы такую. Харгривз ненавидел чай. Ненавидел яичницу. Ненавидел бренди. Ненавидел дневной свет и ночной мрак. Он ненавидел даже само искусство создания адских машин, хотя усердно создавал их.
Нарбондо обвел взглядом бедно обставленную комнату с комковатым соломенным тюфяком на полу, где Харгривз на несколько часов забывался тревожным сном — спал он урывками: вскакивал в ночи, сдерживая рвущиеся из горла вопли; возможно, создателю «адских машинок» грезилось, что заглянув в зеркало, он видит не собственную малосимпатичную, впрочем, физиономию, а чудовищные жвалы некоего гигантского жука. Нарбондо хмыкнул и неожиданно для себя принялся насвистывать веселенький мотивчик, при звуках которого Харгривз выпрямился, всем своим видом выказывая отвращение, ибо мелодия вторглась в его мозг, прервав мрачную работу ума, сопровождаемую бессвязным бормотанием.