Цена его любви (СИ)

Но мне хватает того, как гулко бьется его сердце. И как наше дыхание сплетается в одно.
И снова затапливает сумасшедшая, безумная нежность. Такая осязаемая, будто нас обоих сами звезды укутали вдруг мягким одеялом. Мы одно…
Об этом нельзя говорить. Это можно только услышать.
В самой сердцевине, внутри.
  
Глава 17
 
Влад.
Все будто замерло, пока мы вот так скорчившись, впились в друг друга. Переплетаясь телами, ногами, руками. До ломоты. А пошевелиться не могу.
Оторваться, отодрать себя от нее не могу.
Кажется, зарычу и загрызу, если кто-то посмеет.
И я не знаю, что это.
Я будто без кожи, без костей вот сейчас остался.
Будто сдох и в котле каком-то переварился весь, с ног до головы. И заново по частям себя сейчас вылавливаю. Переродился будто. Через боль и страсть, через ее крик вместе с моим. Уже не сам. Уже с ней вместе. Уже с ее глазами внутри меня.
Пока не почувствовал, как замерзла. Пережал, видно, слишком сильно впечатал. Провел по прохладной руке и оторвался с легким рыком.
Век бы не выпускал.
Отдираю от нее собственные конечности.
Подхватываю на руки, вставая во весь рост у огромного окна.
Ловлю улыбку в чуть прикрытых, тут же вспыхнувших глазах. Такую невозможную. Снова, как и в самый первый раз, насквозь меня всего пронзающую.
И качаю. Баюкаю, к телу собственному горячему, чтобы согрелась и напряжение ушло, прижимаю. Пока не забаюкиваю. Пока не чувствую, как расслабилась совсем. Заснула. А на губах — все та же сладкая легкая улыбка. Как чистый свет.
Тихо матерюсь сквозь зубы, когда телефон разрывает эту пелену другой реальности.
— Выезжаем на следующий объект, — Морок, как всегда, все четко и по делу.
Уродливая чернота на миг сползает в наше искрящееся свечение. Чернота реальности, из которой нас обоих на хрен вышибло.
— Спи, маленькая, — не слышит, а все равно шепчу, укладывая на мягкие подушки дивана. Целую, едва пробегаясь по губам.
Спи. У нас еще будет время. Когда я все закончу. Будет еще тысяча и сто тысяч таких ночей.
* * *
Матерюсь сквозь зубы, возвращаясь домой под утро.
Еще одна пустышка. Еще одна бессмысленная ночь.
Но очередном месте — ничего. Никаких следов и зацепок.
Выть от беспомощности хочется.
Бросаю машину по дороге, у въезда.
Хочется пройтись, хоть мороз зашкаливает и ветер ледяной от которого кожа в миг дубеть начинает. Выветрить из себя эту злобу, чтобы к ней не нести. Выорать в небо.
Ни хера нет страшнее бессилия. Когда кажется, что все можешь, всех людей подтянуть, почти все купить, подхватить, просчитать. А тут — сколько уже, блядь, времени, а все бьюсь головой тупо о стену. Глухую стену. Непробивную.
Да, блядь, по-хорошему, я и стены этой даже не вижу.
— Север! — резко оборачиваюсь на голос.
Пули летят под ноги.
Останавливаюсь, всматриваясь в предрассветную темноту. Чуть не хохочу, — наконец-то! А то, блядь, совсем заждался уже.
— Влад! — блядь, а теперь ко всему и ее еще пронзительный голос.
Не успеваю подумать, сообразить, только выбрасываю вперед руку со стволом и тупо палю.
Трое. Больше ни единой тени. Ни разу, блядь, не промахнулся.
Ничего это не значило. Ничего.
Убивать не хотели, пришли с приветом. Только тогда под ноги стреляют. Так, даже не угроза легкая, просто разговор.
Важный разговор.
Наверняка от тех, кто Регину держат пришли. Ну, как вариант еще за то, что в схрон залезли поквитаться.
Не было угрозы.
Но как только ее увидел, — мир потемнел.
Не соображал. Ничего не видел.
Только она, — несущаяся ко мне со всех ног в шубе распахнутой. И пули. Пули эти блядские. Что зацепить мою девочку могут.
Все перед глазами вспыхнуло. Мысли вышибло. В миг.
А ведь их живыми оставлять было нужно. Шанс информацию какую-то вытащить.
Но я будто совсем обезумел. Когда представил, что ее задеть, зацепить может.
— Даша! — несусь к ней, сгребаю в охапку. Падаем оба в снег.
Лихорадочно рассматриваю, чтобы убедиться, — не зацепило.
 
— Влад! — щепает меня, пальто распахивает, как сумасшедшая.
— Ты в порядке? — сам так же одуревше, хоть и крови на ней не вижу, сдираю полы шубы, чтобы убедиться, чтобы понять. — Даша! Не зацепило?
— Нет, — лихорадочно, на истерике, и слезы уже на моей груди. Замерзают в лед.
А я держу ее и подняться не могу.
— Зачем? Зачем погналась! Ты в доме быть должна! Даааша!
Судорожно впиваюсь в ее свитер, руки сводит. Встряхиваю. Трясу.
— Я… Я ждала тебя, подышать у дома вышла. Выстрелы услышала, и…
— И что? — ору, херача кулаком по снегу. — Ты какого хрена под них полезла, Даааша?! Какого?! Понеслась?! Куда?! К кому?!
— Влад… Я знала… Знала, что ты здесь, — сжимает воротник пальто обеими руками. Так сильно, что ткань трещит.
— Чувствовала, слышишь! Я… Я бы не перенесла… Я…
— Ты в доме должна быть! В безопасности! — ору, губы не слушаются.
Это ведь мне привет передать можно так просто. А попала бы случайно на глаза — грохнули б и не задумались. На хрен свидетели. Даже если это просто разговор. Тут кого угодно бы сняли, не только простую девчонку. Даже соседского бизнесмена, если бы случайно мимо проходил.
— Дурочка…
Прижимаю к груди, а самому, блядь, ударить хочется.
Горло сжать и встряхнуть так сильно, чтобы звезды из глаз полетели. Чтобы навсегда запомнила, что в безопасности оставаться должна.
Но слышу, как ее колотит — и не могу. Не могу, блядь!
— Если бы с тобой… Что-то… Я бы не пережила, Влад! Просто бы не пережила, — толкается носом в шею, в кожу шепчет, слезами поливая, а я только и могу, что прижать к себе. Так, чтобы ребра затрещали.
— Не смей так больше! Никогда не смей! Даша!
Не контролирую силы, резко сжимаю подбородок, дергаю вверх, на себя.
Знаю, что больно. Но заставляю в глаза мне смотреть.
— Поняла меня? Услышала? Что бы ни случилось! Что бы, мать твою, не случилось и что бы ты не увидела — сидишь тихо или со всех ног в безопасное место несешься. Поняла! Даша! — таки встряхиваю.
Блядь, да как же она не понимает? Я сто раз сдохнуть успел, пока эта дурочка ко мне бежала.
— Не смей! Никогда больше так не смей! — ору, как ненормальный, поднимаясь, трясу ее, как тряпичную куклу. А ноги, блядь, по снегу разъезжаются. И кислорода в легких ни хрена не остается. — Никогда больше! Ты слышишь? Слышишь, Дааааша! Даша, твою мать!
Заношу во двор, распахиваю ногой двери в дом.
Василий успел сориентироваться, как только подхватил Дашу, мои люди уже на месте были.
Но, блядь, мог бы и не успеть! Он ее вообще выпускать из дому не должен был!
Срываю шубу с нее, сбрасываю свое пальто. По дороге. На пол. Заношу в ванную, так и подставляя под горячие струи воды, в свитере, в штанах.
— Никогда, — сжимаю подбородок, сминаю пальцами губы. — Поняла меня, Даша! Поняла!
  
Глава 18
 
И как безумный на губы ее набрасываюсь.
Рву мокрый потяжелевший свитер.
Сжимаю грудь, раздавливаю соски под пальцами.
Не целую, не ласкаю, — жру ее, зубами ударяюсь о зубы.
И трясет всего. Жаркая вода не помогает. Блядь, если бы я ее потерял… Чуть не потерял!
— Дурочка моя сумасшедшая, — жадно распахиваю ноги, дергаю вверх, на плечо себе закидываю.
— Девочка моя невозможная, — дергаюсь, вбиваюсь, в волосы впиваюсь. На кулак наматываю.
Дико. Озверело. Без тормозов и планок. Задыхаясь.
— Я тебя разодрать за это готов, Даааша!
Цепляется ногтями за плечи.
А я мну тело, вколачиваясь, вбиваясь.
Сжимаю нежную кожу — до отметин, до синяков, — и разжать не могу. Никак не могу.
 
Только дергаю на себя ее бедра, пульсируя в узком жарком теле. Дергаясь в ней как в агонии.
И марево перед глазами.