Цена его любви (СИ)

Вчерашний ужин так и остался на столе.
Одеревенела вся.
Дергалась на каждый шорох.
А когда вошел, влетел, как ураган набросился, даже и не поняла. Не услышала. Не метнулась уже в миллионный раз к этому окну, к двери.
— Девочка моя. Нежная. Маленькая. Как же я скучал, — и на руки подхватывает.
В шею, в волосы лицом зарывается.
Поцелуи — короткие, мелкие всю кожу будто жалят.
А я ответить не могу. Обнять даже в ответ.
Выжгло будто меня за ночь эту бесконечную, долгую. Словно внутри все выжгло.
— Даааааша, — уже утаскивает меня, — через гостиную, в спальню. Одежду на ходу с меня срывает, по полу разбрасывает. — Скучал по тебе. Не представляешь, как.
— Влаааад, — уже обнаженная, уже под ним, на постели.
Впиваюсь пальцами в его густые волосы, от себя оттягиваю.
— Думаю о тебе, моя девочка. Все время думаю. Другим заниматься должен, а только ты внутри.
Срывает мои пальцы и снова — поцелуями, по телу, по глазам и лицу, по шее вниз, — лихорадочно, жадно, как будто конец света и ему, сто лет не пившему, напиться поцелуями этими, скольжением безумным губ по коже нужно.
Или снова адреналин? Удар по венам, который распирает?
— Ты… Ты ранен… Влад!
Понимаю только тогда, когда собственную кожу липкая красная кровь обжигает. — Влад!
Поднимает голову. Смотрит, будто пьяный. Как тогда, когда пришла к нему в комнату, а он не проснулся. Мутным, непонимающим взглядом. Дергает головой, будто не слышит, не понимает, что я говорю.
— Ты ранен! У тебя кровь! Везде!
С ужасом смотрю на щеки с дорожками крови. На шею. Осторожно пытаюсь коснуться и тут же одергиваю руки. Лишь бы еще больше боли не причинить.
— Это ерунда, маленькая. Ерунда. Просто пару царапин.
Снова отмахивается, опять нависает, наваливается. Душит тяжестью тела. Дыханием бешеным.
— Не ерунда! Дай я посмотрю!
Выворачиваюсь. Перекатываюсь под его телом на постели. Пытаюсь стянуть свитер, но руки дрожат неимоверно. Колотит так, что ткань из ладони вырывается.
— Там ничего нет.
Влад останавливается. Замирает. Дышит тяжело, но уже спокойно.
Глаза наконец снова другими становятся. И снова непривычными.
Мягкими. Теплыми такими, до одури. Спокойными.
— Все в порядке, Даша, — тянет меня за руку. — Все в порядке. Многим этой ночью не повезло больше.
Сам сбрасывает с себя свитер, показывая чистую грудь.
С ужасом смотрю на еще одну рану, в плече, уже кем-то обработанную, зашитую. Явно же свежая, этого не было в наш последний раз.
Больно.
Рана у него, а сердце мне обжигает.
Будто в меня сейчас выстрелили. Размазали и разметали. Обожгли.
— Ну, девочка, — ласкает, взъерошивает пальцами мои волосы. Медленно ведет вниз по щеке. — Все в порядке. Иди. Иди ко мне.
На миг поддаюсь. Просто потому что обессилена. Позволяю прижать себя к крепкой груди. Зарываюсь лицом в горячую кожу.
— Ненормально, Влад, — лихорадочно шепчу, а самой кричать хочется.
Упираюсь кулаками в эту грудь. Что у него там, ледышка вместо сердца? Неужели не понимает, не чувствует?
— Ненормально все это! Я ведь с ума схожу! Я как зверь в клетке по дому все это время металась! Как это думать, где ты и что с тобой, — ты хотя бы представляешь? А теперь… Что теперь… Ты выйдешь за порог, а мне каждую секунду думать, жив ты или нет? Ты же не говоришь ничего! Ни о чем! Просто уезжаешь! Даже весточки не подаешь! Ни одного звонка!
— Тссссс, — надо же, усмехается, снова волосы мои теребит, на руку наматывает и через пальцы пропускает. — Я же сказал, все хорошо будет, маленькая.
Прижимает к себе снова, и кулаки разжимаются. Нет больше слов. Нет больше ничего. Только слезы обжигающие, горячие с моих глаз на грудь его капают.
— Все будет, Даша. Все. Только подожди.
Оттягивает мое лицо, гладит, водя по коже подушечками пальцев так нежно. Так нежно, как и представить от него невозможно.
— Время сейчас такое, понимаешь. Совсем непростое время, Даааша. Дай срок. Я разгребусь. Всегда разгребался. Все пройдет, все закончится. Все тогда будет. Свидания в самых лучших ресторанах. Время, которое будем проводить вместе. Пляжи, — самые роскошные, каких ты и на картинках не видела. Бриллиантами тебя засыплю, подарками. Королевой будешь.
 
— Не надо, — шепчу, тянусь, глажу кожу вздутую вокруг его ран. — Не надо, Влад. Ничего этого мне не надо. Не хочу быть королевой. Хочу, чтобы ты жил! Чтобы живой был, понимаешь! Это же… — в ужасе снова осматриваю его рану на плече. — Это же смерть! Мне ты нужен! Не подарки, не курорты, не бриллианты твои! Ты! Знать, что с тобой все хорошо, что будешь рядом, что вечером придешь! Голос твой хотя бы услышать, пока места себе не нахожу! Но и так, все равно — невозможно! Знаешь, как это — знать, понимать, чувствовать, что в любой момент тебя потерять можешь!
Не знаю, как выплеснула. Как сказала. Не думала. Из самого сердца летело, прорывалось.
Только теперь поняла — все бы простила. На все бы закрыла глаза.
Лишь бы был жив. Лишь бы рядом.
Задохнулась, понимая, что его может не стать, что потерять его, — вот такого, невероятного, — навсегда могу. Задохнулась, каждую рану, пусть он и говорит, что царапина, болью собственной ощущая.
Только сейчас, наверное, и поняла. Если его не станет, во мне только черная дыра вместо сердца и останется. Жить не смогу. Не то, что так, как прежде. А вообще.
Так глубоко он вдруг там, в сердце, оказался. Что только вместе с этим сердцем и вырвать можно. И тогда весь мир, вся жизнь в пропасть, в склеп мертвый превратится.
— К черту все это. Ты нужен. Ты, понимаешь? Живой…
Отводит голову, смотрит на меня так странно.
С болью какой-то, со смятением таким бешеным, что снова сердце замирает и сжимается.
— Влад, — мягко, как могу только нежно провожу по его лбу, по щекам.
Неужели никто никогда ему этого не говорил? Неужели он не понимает?
— Человек рядом нужен. Один-единственный человек, понимаешь? Ничего этого не стоит. Ничего на свете. Ты нужен. Мне. Даже не представляешь, как нужен…
Но он не слушает больше.
Притягивает.
Как обезумевший целует волосы.
Скользит руками по телу.
Сжимает больно, так, что синяки наверняка останутся.
Но и сама будто впиваюсь в него.
Соленой страстью. Безумной, больной жаждой. Чувствуя на грани, на запредельном нерве, что он мог и не вернуться. Что вот миги эти — они не бесконечны. Они в любой момент закончится могут. Просто оборваться.
Как одержимая на его такой же поцелуй отвечаю. Набрасываясь, схлестываясь языком с его, переплетаясь губами. Он мнет, раздирает, — и я впиваюсь еще сильнее. Будто в самое сердце его стрелы впускаю и отдаю такие же.
Безумием. По кожу каждым прикосновением.
Лихорадочно лаская, стараясь впечатать в себя каждую клеточку, каждый рваный выдох короткого дыхания.
Задыхаясь от того, как распирает эта дикая потребность. Впечатываться и впечатывать в себя. Сливаться, слизывать жадно с его тела собственные слезы и брызнувшую кровь. Этот миг. Это просто миг. Он в любой момент исчезнет. И я ничего не могу изменить. Никак не повлияю. Ни на что. Все, что могу, — только любить сейчас. Отдавать и впитывать. На максимум. На полную мощность. Как в последний раз.
— Дааааша, — не подготавливает, не ласкает.
Обрушивается сверху, ненасытно дергая ноги в стороны.
Затапливает, заполняет меня всю, до края.
Дикость. Дикость в его взгляде, во мне, во всем.
Это не секс. Это запредельная необходимость слиться в одно. Насытиться.
Переполниться друг другом. На максимум. Звериное, первобытное, не поддающееся ничему на свете. Непостижимое.
 
Толкается вовнутрь, рваными, жадными толчками, а я его в себя, насквозь пускаю.
Все заслоны сметает, хрипло рыча, снимая соски, сжимая грудь.
Поддаюсь. Притягиваюсь. Еще ближе, еще сильнее.
Вспышка безумная, когда одновременно судорогами исходить начинаем.