Исключительно твой

«Я так до сих пор и не поняла,
Кто та девочка, кем я с тобой была…»
Вращаю бедрами в такт. Как будто в юность возвращаюсь. То была не слишком-то веселая пора, и все мои хорошие воспоминания связаны с этим лагерем, где интернатские, если повезет, могли провести летом аж целый месяц.
«Любила – да, ненавидела – да,
Моя любовь – правда, твоя – вода», – орут на все лады, перекрикивая музыку. И тут в меня проникает смысл слов. Хорошего настроения как не бывало. Прижимаю к себе малышку плотней, будто в попытке заткнуть ее тельцем образовавшуюся дыру в груди. Целую взмокшие от жары волосики.
– А панамка-то твоя где, Танюша?
– Не знаю, – вздыхает та.
– Пойдем, поищем.
Наклоняюсь, ставя малышку на ножки. И чувствую чей-то взгляд. В том, что на меня пялятся, ничего нового нет. Но тут какие-то странные ощущения. Медленно оборачиваюсь.
Мужчина. Не наш. Судя по внешности, откуда-то с Кавказа. Взгляд такой, что меня, привыкшую, в общем-то, к вниманию, будто бьет под дых. На теле мурашки. И это в плюс сорок почти… Что за черт? Откуда он взялся? Я в лагере уже пятый день, и совершенно точно его не видела. Потому как если бы видела, ни за что не забыла бы.
Он делает шаг ко мне. Я, напротив, шагаю к деревьям. Отсюда до лагеря, где можно спрятаться, хорошо, если двести метров. На эмоциях, которые, фиг его знает, какого черта меня шарашат, забываю об осторожности. Нога попадает в плен высунувшегося из-под земли ивового корня, и я падаю вперед носом.
– Черт! Ты как? Не ушиблась? – спрашиваю у своей маленькой спутницы.
– Нет. А ты?
Морщусь.
– Есть немного. – Опираюсь на ладонь в попытке встать. Щиколотку простреливает боль. Я ахаю.
– Подождите. Не нужно торопиться.
Голос такой, что мама дорогая. Акцента нет. Зато есть в нем что-то успокаивающее, даже медитативное. Тонкие волоски на предплечьях встают дыбом. Боль забыта. Вру себе, что это от чужой близости, бесцеремонно нарушающей мои личные границы. И аромата. Очень концентрированного, мужского. Знойного и давящего… Напрягаюсь, предчувствуя его дальнейшие действия. Медленно поднимаю ресницы.
– Вы не против, если я вас коснусь? Нужно убедиться, что кость цела.
Моргаю. Чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать. Двух слов связать не могу. Ну, молодец, Афин, че! Только этого тебе сейчас и не хватало! Киваю.
– Вроде бы все нормально, – говорю, откашлявшись.
– И все же я проверю.
– Вы врач?
– Нет. – Поднимает густые черные ресницы. Глаза – теплый янтарь. – Я в спорте… был. Всякими единоборствами занимался. Там такие травмы – частая история.
Рассказывает, а сам осторожно меня ощупывает. Руки у него крупные. Кулаки наверняка как кувалды. Тело охватывает озноб.
– Все нормально?
Сухо киваю. Хочется поскорее с этим покончить. Пусть конкретно этот мужчина не сделал мне ничего плохого. И вовсе не он причина моих негативных эмоций. Отгоняя их, пытаюсь сконцентрироваться на словах. Он сказал, что занимался единоборствами? Ничего удивительного, мне кажется, все мальчики на его родине занимаются какой-то борьбой. Это объясняет его хорошую форму.
Дергаюсь от резкой боли.
– Ой!
– Вот тут, да?
Ловко расстегивает ремешок на моей сандалии, скидывая ту совсем. Большой палец ласково проходится по подъему. Это уже мало похоже на обследование. Я хватаю ртом воздух. Настолько это прикосновение отличается от других. Которые мое тело еще слишком хорошо помнит. Наши взгляды сплетаются… Мой – чуть испуганный, его – медленно тлеющий. Сквозь шум в ушах слышу всхлип.
– Танюш, что такое? – тяну к себе девочку. – Ты все-таки ударилась, да?
– Нет, – шмыгает носом.
– А чего тогда ревешь?
– Твою ножку жалко.
– Мое ты солнышко. Иди сюда. Все хорошо с моей ножкой. – Обнимаю глупышку. Теперь наши взгляды с… я до сих пор понятия не имею, как его зовут, встречаются поверх ее светлой головки. – А вот тебе точно в голову напечет, если мы не найдем панамку.
– Меня Марат зовут. А это…
– Танюшка.
– Твоя?
– Подопечная. А вообще они интернатские. Он вон там находится, на противоположной стороне. – Тычу пальцем, а сама на этого Марата кошусь. Истории места он явно не знает. Значит, он не из пикетчиков. Интересно, что тогда его сюда привело?
 
– Кость цела. Возможно, легкое растяжение. Наложу тебе повязку.
А вот это лишнее. Совсем.
– Спасибо, мы сами справимся. В интернате есть медик.
– И что? Он работает без выходных?
Ч-черт. Закусываю губу. Март внимательно наблюдает за тем, что я делаю, янтарь его глаз темнеет… И я тону в нем. Да блин! Надо же.
– Давай так. У меня поблизости машина. Там есть эластичный бинт.
– Танюшке панамку бы, – вздыхаю. – Да и не дойду я до машины, где бы она ни была.
– Я донесу, если позволишь. А насчет панамки…
Марат снимает бейсболку с головы, регулирует застежку и водружает ее на голову с обожанием глядящей на него девочке. Танюшка смущенно улыбается. Слышатся приближающиеся голоса. Это девчонки возвращаются с пляжа. Увидев меня, сидящую на земле, начинают ахать и причитать. Спрашивать, что случилось. И мимо Марата, конечно, не проходят вниманием.
– Да все нормально, – отмахиваюсь я. Опираясь на руку, пытаюсь встать. В этот раз чувствую себя увереннее. Может, и получилось бы как-то доковылять до базы. Но проверить это мне не приходится. Потому что Марат подхватывает меня на руки.
– Ч-что ты делаешь? – вскрикиваю я, рефлекторно вцепляясь в его крепкую шею. Окружившие нас девки синхронно стонут, обмахиваются руками, поднимают большие пальцы вверх, с намеком поигрывая бровями. Дурочки.
– Несу тебя. Танюш, давай-ка, ты вперед беги. Только под ножки смотри, ладно?
Танюшка быстро-быстро кивает. Кепка подпрыгивает в такт. Идем чуть в гору, переступая через корни, как через искусственные препятствия. А он в хорошей форме. Даже дыхание почти не сбилось. Только немного вспотел, отчего его аромат стал как будто еще острее и на удивление приятнее.
– Вот же! Надо брелок достать. Сможешь встать на одну ногу?
– Конечно.
Марат медленно ставит меня на землю. Я стекаю вниз по его телу. Между нами искрит… Голова кругом. Для устойчивости сжимаю пальцы на предплечье Марата. Тачка у него приличная, но без изысков. Хороший Джип. На подножку мне не взобраться, поэтому Марат снова меня, как ребенка, подхватывает и усаживает на сиденье.
– Ты не представилась.
– Афина.
– Афина, – перекатывает на языке, зажмурившись. – Очень красивое имя. Кто придумал? – достает аптечку.
– Какая-то тетка в роддоме, куда меня подкинули, – защищаясь, по привычке включаю стерву. Марат хмурится. Осторожно ведет пальцами по моей щеке. Я как под гипнозом. Понимаю, что надо его одернуть, но язык не поворачивается.
– Мне жаль, – шепчет он, осторожно касается моего лба губами. Если глаза не врут, ему как будто правда не все равно. И это один черт так манит. Даже несмотря на то, что я уже давно проработала свое прошлое и вроде даже смирилась с ним.
– На самом деле мне еще повезло. В детских кошмарах мне снилось, что меня назвали Дрезиной.
Марат откидывает голову и смеется. Смотрю на него и ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь. Впервые… за сколько, кстати? Почти за год?
– Значит, ты тоже росла в интернате?
– Угу.
– А теперь в нем работаешь?
– Да нет. Я… так, на подхвате, – ухожу от ответа. Марат профессионально бинтует ногу. Танюшка с любопытством следит за плавными движениями его рук. – А ты как здесь очутился?
– Проездом, – пожимает широкими плечами. – Думал искупаться в озере, а тут такая толпа. Не знаешь, по какому поводу народ собрался?
– Еще как знаю. Они лагерь от сноса защищают.
– Вот этот? – кивает на покосившиеся деревяные домики.
– Ага. Земля тут дорогущая. Район перспективный… А то, что дети останутся без крыши над головой, никого не волнует.
– Ты же говорила, что интернат через дорогу? – вскидывает брови.