Отступники (СИ)
— Циф, — сонно сказал Цыпленок мне на ухо.
— Кто-то же должен.
— Циф-циф.
По узкому овальному коридору, я прошел до переборки, на которой языком первенцев было написано «движущая сила». Я приложил ухо к прохладному металлу и прислушался. Постучал.
— Олечуч! Ты слышишь?
За переборкой работали двигатели: «динг-дунг, динг-дунг». Свистел пар. Мне показалось, что я услышал в скрипе стальных поршней осколки смеха.
Кажется, я пробудил зло.
— Олечуч! Мы почти прибыли на место. Тебе лучше надеть доспехи.
Динг-дунг, динг-дунг.
— Если ты меня понял, подай какой-нибудь сигнал. Ударь два раза в стену, например…
Что-то сильно, со шлепком, ударилось в переборку с той стороны, и я непроизвольно отшатнулся.
— Л-ладно, — кивнул я в сторону переборки. — Я понял. Ты понял. Все всё поняли. Отлично. Я пойду.
Я повернулся, и за моей спиной с лязгом распахнулась железная закупорка. Приготовившись бежать, я посмотрел в открывшийся проход. Там, во тьме, клубился бледный пар. Слабо трепыхался тусклый свет лампы. Он, то появлялся, подсвечивая пар изнутри, то снова утопал в нем. Олечуча я не видел, но, кажется, это было приглашением войти.
Я стал осторожно приближаться к влажной лязгающей тьме, потом сообразил, что иду приставными шагами вдоль стены, и взял себя в руки.
— Циф, — заметил Цыпленок заинтригованно.
— Может, тогда ты его позовешь? — спросил я почти с надеждой.
— Циф!
— Тогда сделай вид, что тебе тоже жутковато.
— Циф-циф-циф! — ненатурально запричитал Цыпленок.
— Спасибо.
Я медленно погрузился во влажный, мигающий мрак. Прошел чуть вперед, пытаясь различить что-нибудь в обстановке. Вокруг падали и поднимались вверх силуэты поршней. Металлический шум и пульсирующий гул Медузы не давал мне прислушаться. Пол под ногами дрожал как живой, свет лампы струился по волнообразным клубам пара. Я остановился в нерешительности, тревожно озираясь по сторонам.
Что-то капнуло мне на нос.
Я мазнул пальцами: на них осталось темно-красное, вязкое.
— Да не может быть, — сказал я, наполняясь отвращением.
Тут я вспомнил, что Реверанс говорил о пропаже ящика томатной пасты, и все встало на свои места.
Еще одна капля разбилась о мое плечо. Я посмотрел наверх и потерял дар речи. Я видел фрески в Капитальном Храме Зверя в Гротеске. Так вот по сравнению с тем, что я увидел здесь, те фрески заслуживали, чтобы их со стыдом оттирали создатели. Это было великолепно. В храме я видел неуклюже написанного Первого, похожего на неровную грушу и крылатых овец, напоминающих комки хлопка. Здесь томатная паста легла на металл тончайшими деталями людских эмоций. Здесь были: ужас, отчаянье, раскаянье, мольба, преклонение. Манекены захватывали власть и заставляли людей страдать. Страдать… М-да.
От восхищения я не заметил, как тошнота поднялась до горла.
— Циф, — проговорил Ципленок презрительно.
— Извини, — булькнул я, утирая губы.
В своей реалистичности это было гениально и жутко. Я теперь мог с уверенностью сказать, что видел достаточно много, чтобы держаться подальше от манекенов. Клянусь Первым, я никогда бы не подумал, что можно найти столько применений человеческим внутренностям.
Я поднялся с колен, и хотел было выйти из машинного отделения, но переборка за мной захлопнулась. Что-то промелькнуло перед ней, приникнув к самому полу. Всколыхнулся пар.
— Олечуч! — строго позвал я. — Это не смешно.
Я прошел еще чуть дальше, разгоняя руками бледную тенету. В углу помещения обнаружилось нечто напоминающее большое птичье гнездо, скрученное из тряпья, разлагающейся бумаги и тросов. Все это было густо перемазано томатной пастой. В центре гнезда лежала Каша, она была чистенькая и ухоженная, соломенные косы весело торчали в разные стороны.
Я медленно приближался к этому гнезду. В горле ворочался кашель. Мне хотелось прочистить горло от влаги и нескольких криков ужаса.
— Гм-кхе! — не выдержал я.
И тут же зажал рот рукой.
Но было поздно.
Гнездо вдруг шевельнулось изнутри, и тут же погас свет. Больше он не вспыхивал.
Я стоял в темноте не решаясь пошевелиться, липкий пот застыл на моем лбу капельками смолы. Что-то определенно двигалось рядом со мной. Я почувствовал запах сухих опилок и кожи.
Динг-дунг, динг-дунг, динг-дунг. Пш-ш-ш-ш-ш.
Нужен свет, подумал за меня Маленький Трусливый Престон. Нужен свет!
— Циф-циф, — шепнул Цыпленок, приходя мне на помощь.
Следуя его совету, я собрал пальцы щепотью и направил на ее вершину все тепло, которое было в машинном отделении. Вокруг меня резко похолодало, я почувствовал, как мой пот превращается в иней.
Щепоть вспыхнула прозрачно-голубым пламенем.
— А-а-а!
— Циф!
— …
Нарисованные глаза были напротив.
Я потерял концентрацию и щепоть погасла. Когда я зажег ее вновь, Олечуч уже стоял у стены, спиной ко мне. Я видел грубые швы, заплатки, следы порезов. Олечуч не шевелился. Вокруг меня планировали серые снежинки.
Мне хотелось сказать ему многое. Но быстро обдумав все варианты, я избрал наиболее подходящий.
— Это было довольно жутко, — сказал я одобрительно.
— Правда? — спросил Олечуч, не оборачиваясь.
— Да, если честно, то это все еще довольно жутко. Ты можешь шевельнуться?
Тут я совершил ошибку. Я моргнул.
— Мы у цели? — спросил Олечуч из пространства.
— Точно так. Я пришел, чтобы…
Распахнулась переборка.
— Э-э-э, ладно, — я почти бегом покинул машинное отделение.
За мной снова лязгнуло. На негнущихся ногах я вернулся в каюту. Рем, со страдальческой гримасой, глядел на два больших яблока, крепко удерживая их в руках. На его шее вздулись вены.
— Ну как? — спросил он, не отрывая страстного взгляда от яблок.
— Циф, — ответил за меня Цыпленок.
— Наверное, — сказал Рем невпопад. — Отличные яблочки, правда?
До всплытия оставалось десять минут. Для нас с Ремом, это были очень долгие десять минут.
Глава 10. Математический инстинкт. Часть 1
«Соленые варвары, вовсе не варвары, в прямом смысле этого слова. Их культура сильна традициями, только и всего. Например, они традиционно топят всякого континентального человека, попавшего к ним в руки. К сожалению именно на этот факт многие обращают внимание в первую очередь».
Из научно-популярного труда «Эй, кто это там?» Эрволла Горгена, путешественника и хорошего бегуна.
***В плотных ледяных глубинах, нежась под давлением многих атмосфер, прекрасный и богоподобный, плывет кит Марлей. Его первородное тело не знает усталости, ярко-голубым двухкилометровым рифом оно вечно движется вперед, подчиняя себе подводные степи, пустыни и джунгли. Когда этот кит бьет хвостом — Океан щериться многометровыми волнами. Стоит ему зевнуть — Океан мельчает. А когда он поднимается на поверхность, чтобы выбросить процеженную воду, фонтан смывает с небес облака. Да, Марлей — один из последних символов Истиной Древности, когда миром правили звери, а человек считался одним из уродливых последышей Первого, наряду с ехидной и утконосом.
Марлей бессмертен, и заслужил этот дар, когда Мировая Засуха постигла мир Алиота. Светозверь тогда был еще молод и не опытен, отчего смещал орбиту своего вращения, то подмораживая планету, то превращая ее в пар. В один из наиболее неблагоприятных моментов практики, Светозверь почти иссушил Белковый Океан. Эта ошибка стоила ему многих наземных видов, и могла бы стоить почти всех видов океанических. Но Марлей собрал в свои пазухи каждой водной твари по паре, и остался лежать на влажной соленой корке, которая осталась от волнующихся просторов. Сорок дней и сорок ночей Марлей, извиваясь, ползал по дну Океана, в поисках впадины, где еще могла оставаться вода. Время от времени, он выпускал на разведку маленького краба. Дважды краб возвращался с пустыми клешнями. На третий раз он принес веточку влажных водорослей. А на четвертый не вернулся вовсе.