"Фантастика 2023-130". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Но сегодня, в своей фанаберии, советник переплюнул сам себя, отчетливо напомнив мне сорвавшегося с нарезки Абаева. Я даже пожалел, что не могу заставить этого кадра наматывать версты хотя бы вокруг смольянинского имения. Уж он бы у меня сороковочкой не отделался.
А получилось все как-то неожиданно. Вельяминов находился в компании людей, большую часть которых я знал либо по знакомству с Высоковскими, либо по «клубу» Заряны Святославны, включавшему в себя людей, занимающихся старыми учениями…
Так вот, один из этих «староверов», заметив меня, пригласил поучаствовать в беседе, и я, сопроводив Ладу под опеку хозяйки дома, присоединился к компании оживленно спорящих философов и поклонников древних учений.
– Добрый вечер, господа. Рад вас видеть. – Я поклонился.
– И вам доброго вечера. Вот, Ратмир Ставрич, господин Старицкий уже четыре года проводит в своем училище занятия по прикладной философии, и, насколько я знаю, это совершенно не мешает включать в курс и наработки старых школ. – Подозвавший меня старейшина Стрибожьей стези повернулся к скептично качающему головой собеседнику, в котором я не без удивления узнал главу кафедры философии хольмского университета Кронского.
– Дорогой Всеволод Тверитич, я ничуть не сомневаюсь, что определенные приемы старой школы можно изучать одновременно с теорией естествознания, но вот брать что-то большее, я имею в виду мировоззрение, систематику старой школы и вводить их в образовательный курс одновременно с изучением естествознания, занятие неблагодарное, и скажу больше, вредное. Ничего, кроме путаницы, оно учащимся не даст. – Профессор послал мне легкую извиняющуюся улыбку.
– Понимая ваше опасение, Ратмир Ставрич, я все-таки хотел бы возразить. – Пришлось и мне вступить в разговор, тем более что он касался темы, за которую не далее как четыре года назад мне пришлось выдержать самую настоящую битву в Кабинете. Да и сейчас еще кое-кто со скепсисом посматривает на введенный в училище курс. – Здесь многое зависит от подачи материала. Если не смешивать в одну, так сказать, кучу, философию старых школ и теоретические выкладки естествознания, а наоборот, проложить меж ними четкую и ясную границу, то это скорее заставит учеников думать, размышлять над поданным материалом и делать собственные выводы. И кто знает, может, один из них, заинтересовавшись вопросом, когда-нибудь создаст непротиворечивую теорию, синтезирующую старые и новые знания, приводящую их к… хм… общему знаменателю, если хотите.
– И ради надежды на этого единственного вы предлагаете нагружать учеников изучением такого огромного пласта знаний? – хмыкнул Кронский. – Ведь время обучения не резиновое, да и способности к усвоению получаемых сведений у человека далеко не беспредельны.
– Прошу прощения, профессор, это вы говорите мне? – улыбнулся я, и вся компания сдержанно рассмеялась. Ну да, в свое время Ратмир Ставрич был одним из тех репетиторов, что натаскивал меня по основам естествознания, когда Высоковский пришел к выводу, что без систематического образования все мои знания в этом вопросе так и останутся не более чем прыжками по верхам. И, как и прочие мои репетиторы, Ратмир Ставрич имел возможность на наглядном примере убедиться, что нынешняя скорость обучения вовсе не является предельной для человека.
– Уели, Виталий Родионович, – отсмеявшись, развел руками Кронский.
– А вот лично я согласен с профессором. Подобные начинания, не подкрепленные соответствующими исследованиями и рекомендациями министерства просвещения, вредны и опасны, – вклинился в этот момент Вельяминов, мгновенно оказываясь в кругу внимания. – Более того, я бы с предельной осторожностью относился к людям, вводящим столь сомнительные практики в государственном учебном заведении. Я уж молчу о том, что излишние знания вообще не несут в себе ничего кроме вреда.
– Вот как? – Кронский прищурился. – Скажите, Дмитрий Саввич, а когда вашего внука, упавшего с крыши флигеля, спас от смерти мой студент, великолепно управляющийся с лечебными ментальными конструктами, но не имеющий диплома врача, вы ведь не выговорили ему за «излишние знания». Как так?
 
– Он пользовался конструктами, одобренными министерством просвещения и Высшей медицинской комиссией, уважаемый Ратмир Ставрич. А не этими допотопными… – Вздернул подбородок Вельяминов, но напоровшись на очень внимательные взгляды окружающих, резко дернулся и, развернувшись, чтобы покинуть нашу компанию, бросил мне через плечо: – А вам, любезнейший, я бы рекомендовал не высовываться со своими сомнительными идеями, если не хотите неприятностей.
– М-да, – задумчиво заговорил Всеволод Тверитич, в общей тишине провожая взглядом гордо удаляющегося чиновника. – А ведь с виду такой приличный человек… Ну да ладно.
– Господин Старицкий, а как вы смотрите на то, чтобы принять в училище несколько моих студентов, а? – резко сменил тему Кронский и, заметив мой тоскливый взгляд, тут же уточнил: – На практику, только на практику! Я же прекрасно осведомлен о чудовищном конкурсе поступающих.
– Хм. Знаете, прямо сейчас я не могу сказать вам ничего определенного, – ответил я. Конкурс в училище действительно был чрезвычайно огромным. Так что периодически меня беспокоили то военные чины, радеющие за своих протеже, то не менее военные родственники, желающие пристроить своих чад в престижное в своей закрытости учебное заведение, пытаясь договориться о поступлении в обход экзаменов. И, поняв, что Кронский не относится к этому легиону непотистов, я облегченно вздохнул. – Все-таки многие курсы в нашем заведении ведутся исключительно под грифом «секретно»… Но я постараюсь что-то придумать. Тем более что ваших студентов наверняка будет интересовать лишь та часть занятий, что непосредственно касается естествознания?
– Именно так, – обнадеженно кивнул профессор. – Я буду безмерно благодарен, Виталий Родионович, если вам удастся решить этот вопрос. И да, я наслышан о чрезвычайной таинственности, окружающей ваше училище, а потому, могу заверить, что не стану чересчур расстраиваться в случае неудачи.
Продолжить беседу мне, к сожалению, не удалось. Заскучавшая среди многочисленных подруг Заряны Святославны Лада довольно быстро нашла меня в окружающей мешанине мундиров и фраков и, мило улыбнувшись всей ученой компании разом, решительно вытащила меня к кружащимся в центре зала парам.
Отлетав вальс, мазурку и еще добрую полудюжину танцев с незапоминаемыми названиями, я, в конце концов, взмолился, и после очередного тура вальса мы покинули круг. Так я был прощен за то, что бросил ее на растерзание «смольянинским львицам»… и награжден прикрытым веером поцелуем «за танец». После чего, утолив разыгравшуюся жажду, Лада вновь потащила меня в хоровод кружащихся пар, и на ближайшие полчаса я вновь окунулся в эту блестящую круговерть, смириться с которой меня заставлялал только счастливая улыбка жены.
– Виталий Родионович, расскажите, что такого вы сотворили, что хольмградское общество полнится слухами о вашем высокоблагородии? – поинтересовалась Смольянина, присаживаясь за столик у колонны, где я остановился, чтобы отдышаться после очередного танца. Лада слиняла к подружкам, а заводить беседу с кем-то из гостей мне пока не хотелось. Так что Заряна Святославна поймала меня в одиночестве и не стала плести словесных кружев, приличествующих на подобных сборищах, пусть даже таких неофициальных, как у Смольяниной.
Честно говоря, ее вопрос меня сильно удивил. Я-то был уверен, что время слухов обо мне давно прошло, а оказывается…
– Заряна Святославна, вы же знаете, обо мне всегда кто-то что-то да говорит. И чаще всего эти разговоры очень далеки от истинного положения вещей.
– Не скажите, Виталий Родионович, – покачала головой Смольянина. – Раньше о вас и впрямь много говорили, а сейчас пошли слухи…
– А что, есть разница? – не понял я.
– Огромнейшая, друг мой. Огромнейшая. – Вздохнула хозяйка дома. – Впрочем, об этом не здесь. Идемте в сад, там и поговорим без лишних ушей… Вы же помните мой сад?