На шесть футов ниже (ЛП)

Прежде, чем я успела сообразить, что делаю, я подняла его и держала в воздухе, мои руки дрожали от виски и от напряжения. Я споткнулась, ударившись о стену, смутно уловив грохот картин и рам, падающих на пол.
Я с силой опустила стол, швырнув его на пол. Снова и снова, пока он не раскололся и не сломался, десятки осколков усеяли пол. Мои мышцы болели, руки ныли, но я смотрела на эту сцену и думала о том, как Шесть вернется домой и найдет это. Я чувствовала больное удовлетворение, зная, что он увидит это. Он думал, что порез на моей руке — это повод для беспокойства? С моих губ сорвался смех, и я сжала пальцы, чтобы заглушить его.
И как только мысли о Шесть проникли в мой мозг, я почувствовала боль. В груди, в голове. Шесть не планировал жениться на мне. Я была недостаточно хороша. Шесть бросил меня, когда мы должны были быть вместе. Шесть перевез меня из моего безопасного места, из моего дома, в этот холодный, пустой дом.
Он не любит тебя.
Он любит Андру.
И Лидию.
Он решил провести свой любимый праздник с Андрой.
Он решил провести твою годовщину с Андрой.
Не с тобой.
Она не знает о тебе.
Потому что ты обуза.
Неудачница.
Которая облажается снова.
Я упала на пол и стала искать что-нибудь, хоть что-нибудь. Боль захлестнула меня, и я задыхалась от нее. Моя грудь была сдавлена, дыхание поверхностным, и боль была слишком сильной. Мне нужно было выпустить ее. Она кипела на поверхности моей кожи, и мое лицо было тяжелым от нее.
Мои пальцы сомкнулись на длинном изогнутом гвозде, и я вздохнула, задыхаясь от рыданий. Опустившись спиной на пол, я поднесла гвоздь к внутренней стороне бедра и дернула.
Освобождение было как раз тем, что мне было нужно. Мои пальцы ослабли, голова облегчила свои мучения, и я потеряла сознание.
***
Я почувствовала его запах. Он был здесь. Кожа, специи и одеколон — все смешалось вместе. Он был всем.
Я открыла глаза, увидела его, увидела боль. И я почувствовала сожаление.
— Шесть.
Холодные руки коснулись моего лица, поднимая меня в сидячее положение.
— Какого хрена, Мира? — его голос был громче обычного и с оттенком искреннего беспокойства.
Я хотела, чтобы ему было больно, и, судя по его лицу, мне это удалось. Гнев, который я чувствовала раньше, рассеялся, и теперь я чувствовала только ненависть.
Ненависть к себе.
— Мне жаль, — сказала я, чувствуя, как слезы заливают мои глаза. Я никогда не плакала в присутствии Шесть. Я никогда не хотела этого. Но вот я здесь, слезы льются из моих глаз. — Я… Я хочу… — мой голос продолжал дрожать. Голова раскалывалась, но я быстро трезвела, холод проникал в кожу.
— Какого хрена ты хочешь, Мира? — Он держал мое лицо в своих руках, сжимая пальцами выступ моих скул. Я едва могла говорить, когда его большие пальцы надавили на мою нижнюю губу.
Я дернула головой и упала обратно на пол. Когда он опустился на корточки, я отпрянула от него, и уронила руки на пол позади меня. Прохладная плитка была настолько шокирующей для моей разгоряченной кожи, что я подняла руки вверх, упала навзничь, моя голова ударилась об пол, подпрыгивая, словно я была сделана из резины.
Я поднесла руки к лицу и не удивилась, обнаружив, что они мокрые от слез, которые текли из глаз.
— Я хочу нож. — Мои пальцы сомкнулись на веках, надавив на кожу достаточно сильно, чтобы почувствовать, как глазные яблоки вдавливаются обратно в череп.
— Надо быть чертовски глупой, чтобы думать, что я дам тебе нож. — В его голосе звучал гнев, слова были резкими. Я могла сказать, что он не придвинулся ко мне ближе, что было к лучшему. — И поверь мне — я хочу верить, что ты глупая. Что ты приняла на этот раз?
Я не ответила на его вопрос.
— Я хочу прекратить это. — За этими словами стояла решимость, но не та решимость, которая означала, что есть реальные действия, которые нужно предпринять. Я не могла вырезать те части, которые хотела. Я знала это. Но Шесть этого не понимал. Я приоткрыла один глаз и посмотрела на него, сидящего рядом со мной, но спиной ко мне. — Я должна была вырезать, Шесть.
 
Я смотрела, как он опускает голову, и не могла остановить жжение, пронзившее мое сердце.
Я облизнула губы.
— Это не то, что ты думаешь.
Он повернул голову и посмотрел на меня через плечо. Изможденность на его лице заставила панику сжать мое горло. Мне нужно было, чтобы он понял. Я подняла руки вверх, повернув их так, чтобы запястья были направлены вверх.
— Я порезалась здесь, — сказала я, проводя кончиком пальца по шрамам, — чтобы не причинить себе боль. — Я смотрела на шрам в течение минуты, прежде чем снова взглянуть ему в глаза, нуждаясь в том, чтобы он понял. — Я режу, не чтобы причинять себе боль.
Что-то щелкнуло в его челюсти. Он не собирался уходить от меня, еще нет.
— Я режу, чтобы облегчить боль. — Я сглотнула, опуская руки. Я позволила своим рукам подняться по моей груди к шее, мои пальцы скользят вверх по бокам моей головы. Когда указательные пальцы нашли мои виски, я надавила на плоть, по одной руке с каждой стороны, мои глаза все еще были сосредоточены на Шесть. — Здесь, — я дважды постучала пальцами. — Мне больно. Я хочу вырезать это, Шесть… Я хочу вырезать те части, которые больны. Те части, которые причиняют мне боль, те части, которые заставляют меня причинять боль другим. — Вдох вырвался из моих легких через рот, заставив мою нижнюю губу задрожать, а мои конечности начали медленно вздрагивать, что говорило о том, что я близка к отключке. — Я не могу дотянуться. — Мой голос дрогнул на полуслове. — Я не могу, а я хочу и пытаюсь. — Мои руки стали слишком тяжелыми, чтобы оставаться неподвижными на лице, и они упали по бокам, ладонями вверх на холодную плитку. Теперь было не так холодно.
Глаза Шесть метнулись к моим запястьям.
— Я режу, чтобы заглушить боль. Я не могу исцелить себя. Я не могу быть нормальной. И когда кровь льется из моего тела, я причиняю боль только себе.
Мое зрение затуманилось, и все вокруг звучало так, словно я была под водой. Я услышала, как Шесть сказал:
— Ты ошибаешься, — прямо перед тем, как мир стал черным.
***
Когда я пришла в себя, было темно, и я была одна в своей кровати, но простыни рядом со мной не были прохладными, что указывало на то, что Шесть когда-то был здесь.
Я села на матрасе и сразу же почувствовала головокружение. Должно быть, я издала какой-то звук, потому что через мгновение я почувствовала, что в дверном проеме стоит Шесть.
— Ложись, — мягко сказал он, подойдя к кровати.
Я даже не стала протестовать. Я просто сделала, как он предложил, и медленно откинулась назад, пока моя голова не коснулась подушки.
Шесть забрался в кровать рядом со мной и похлопал меня по бедру. Я почувствовала боль и, приподняв одеяло, увидела повязку на ноге.
— Тебе, наверное, нужно было наложить швы, — печально сказал он. — Но теперь уже слишком поздно. Я перевязал, как мог.
— Тебе не нужно было.
— Ты была вся в крови, Мира. Я думал… — Его голос прервался, и он сделал глубокий вдох. — Я думал, тебя зарезали.
Его руки дрожали.
Сожаление заполнило меня. Стыд накрыл меня плотным одеялом.
— Мне жаль. Ты должен был уйти.
— Я не должен был уходить.
Я крепко зажмурила глаза. Я была такой эгоисткой. Я не могла понять, как он мог любить меня после того, через что я заставила его пройти. Как он мог любить меня, когда я делала такие вещи с собой.
— Я получил твое сообщение и понял.
Я не могла вспомнить текст, но знала, что он должен был что-то спровоцировать.
— Ты должен быть в Колорадо.
— Я поеду в Колорадо в другой раз.
Я попыталась сесть, но не смогла. В темноте я протянула к нему руку, и он наклонился, чтобы я могла прижаться лицом к его шее. В глубине души я была той, кем была, я не могла сказать Шесть, как мне жаль. Что я его обременяла. Что он не мог оставить меня, не беспокоясь. Что ему нужно прятать от меня чертовы ножи для стейков, боясь, что я сделаю что-то подобное тому, что произошло внизу.