На шесть футов ниже (ЛП)

— Дай мне номер, Шесть, — сказала я коротким, ровным тоном. Мне не хотелось доказывать, что я в порядке настолько, что могу позвонить. Я хотела, чтобы он поверил мне, увидел это в моих глазах.
В конце концов, я не была уверена, что он мне поверил, но все равно дал мне телефон.
Я достала свой телефон и набрала номер, выйдя на задний двор. Я не хотела, чтобы Шесть наблюдал за мной, когда я буду звонить, не хотела, чтобы он обрабатывал каждое выражение моего лица и строил гипотезы о том, что это значит.
— Алло? — Прошло, по меньшей мере, три года с тех пор, как я разговаривала с ней в последний раз, но трель ее голоса все еще заставляла меня думать о том, какой она была, когда я была ее ребенком. Деньги от богатых мужей наложили на нее лоск, но в глубине души она была все той же женщиной, которая однажды пыталась убить нас обеих, съехав с моста.
— Это я. — Я могла бы поприветствовать ее по-разному, но называть ее матерью в любом варианте мне тогда не хотелось.
— О, Мирабела. Хорошо. Я беспокоилась о тебе.
Я постучал ногами по твердой грязи.
— Да, ну можешь не волноваться. Я все еще жива, хочешь — верь, хочешь — нет.
— Я не получала от тебя вестей уже несколько месяцев, поэтому не была уверена.
Ущипнув себя за переносицу, я сказала:
— Годы, мама. Годы.
— Почему ты всегда чувствуешь необходимость поправлять меня? Я говорю, что беспокоюсь о тебе, а ты переводишь разговор на то, что я сделала что-то не так. Тебе нравится указывать на мои ошибки, не так ли?
Она и сама неплохо справлялась, просто живя. Но я этого не говорила. Это не то, что она могла бы принять от меня.
— Ладно, я просто звоню сказать, что ты можешь отозвать гончих. Я жива и здорова.
— Я отправила тебе несколько писем, но ты не ответила.
Последний раз я разговаривала с ней, когда все еще жила в своей старой квартире.
— Я переехала.
— О. Хорошо, какой у тебя адрес?
— Не парься. У меня все под контролем. — Моя рука сжимала клубок бумажных полотенец. Я думала о Шесть, но отказывалась рассказывать ей хоть что-то о нем. Не только потому, что не хотела, чтобы она знала о моих делах, но и потому, что Шесть заслуживал какой-то защиты от нее. Моя мать, возможно, выглядела лучше, чем в детстве, но в глубине души за этой вычурной внешностью скрывалась холодная, беспечная женщина.
— Но что, если я захочу отправить тебе письмо? Я могу послать тебе деньги.
За несколько лет до этого я бы с радостью согласилась получить от нее деньги.
— Нет, я в порядке.
— Правда? Ты немного дрожишь. Я обзвонила крупные больницы в этом районе, чтобы узнать, не попала ли ты туда.
Я сильнее впечатала носок ботинка в грязь.
— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я не умерла от передозировки.
Она замолчала на мгновение.
— Ты говоришь так, будто я бы предпочла, чтобы ты умерла.
Но разве это не так? Может быть, на каком-то уровне я была ей небезразлична, но я думаю, что в основном она чувствовала, что я была для нее обузой, кем-то еще, о ком нужно было заботиться. Кто-то, кого нужно содержать. В ее понимании, посылая мне время от времени деньги, она искупала грехи своего материнства.
— Я не принимаю наркотики, не пью. Мне пора идти.
— Разве ты не собираешься поздравить меня с Днем благодарения? Разве тебя не волнует, что я делала?
Нет.
— С Днем благодарения. Мне пора идти, до свидания.
Я захлопнула крышку и выключила звонок, чтобы, если она перезвонит, я не услышала его.
Я разжала кулак и убрала бумажное полотенце от пореза, морщась от жжения. От прохладного воздуха стало немного легче, поэтому я снова и снова разжимала кулак, чтобы в него попало больше воздуха.
Внутри Шесть наблюдал за мной из окна. Прижав бумажное полотенце к порезу, я вернулась в дом.
— Дай мне посмотреть на твою руку, — сказал он, протягивая свою.
— Нет, я же сказала, что все в порядке.
— Мира.
— Шесть. — Я уставилась на него. Почему он не спросил меня о моей маме? Почему он не спрашивает о том, что случилось на День благодарения? Почему он ни о чем не спрашивает? Его волновала только моя рука. Это все, что он мог вынести от меня, прямо сейчас или когда-либо? Мои физические травмы? Не то, что заставляло меня наносить их?
 
— Если ты не собираешься позволить мне посмотреть на твою руку, ты должна хотя бы помыть ее. У меня есть принадлежности наверху, в шкафу в ванной.
— Хорошо. — Я сделала движение, чтобы подняться наверх, но потом остановилась. — Андра, — спросила я, подчеркивая ее имя, — знает обо мне?
— Что знает? — Это был ответ сам по себе, но я мучила себя дальше.
— Знает ли она о моем существовании?
Он удивил меня.
— Твоя мама знает о моем существовании?
Тогда я не ответила ему, а повернулась и пошла наверх. Чего Шесть не понимал, так это того, что скрывать присутствие Шесть от моей мамы — значит, защищать его.
Так защищал ли он Андру, скрывая меня от нее? Мой желудок сжался от этой мысли, и я сразу же обошла аптечку, желая избавиться от боли в руке, желая сосредоточиться на этой боли, потому что это было гораздо проще, чем сосредоточиться на том, что происходит с моим сердцем.
  
ГЛАВА 29
 
23 декабря 2007 года
Месяц спустя
Я хотела бы, чтобы ты не бросал меня, сказала я себе, когда ехала с Шесть в аэропорт. Вместо этого я улыбнулась фальшивой улыбкой, в которую не поверил даже он.
— Это будет две ночи, не больше, — пообещал он, казалось, прочитав мои мысли.
Но мы проводили каждое Рождество вместе последние семь лет, — повторила я про себя.
Я была зла. Злилась, что его не будет здесь, чтобы отпраздновать годовщину, которую я не хотела признавать — нашу годовщину. Я не хотела признавать ее в основном потому, что его не было. Этот факт немного злил меня; злил тем, что он собирается провести Рождество с Андрой, дочерью женщины, на которой он когда-то хотел жениться, вместо меня.
Что он сказал, когда я спросила, женится ли он когда-нибудь на мне?
Тебе нужна помощь, Мира.
— Мы отпразднуем, когда я вернусь, — сказал он, сжав мою руку.
— Выбрось из головы, — проворчала я, отпуская его руку. Я не могла перестать думать о том, что было не так: мой палец без кольца. О том, что я живу с Шесть в нашем доме уже два года, но все еще чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Я изменилась ради него. Теперь я нуждалась в нем больше, чем раньше. В своем стремлении стать независимой, исцелиться, я стала еще больше зависеть от него. Я возмущалась всем этим.
Я хотела выпить. Шесть бросал меня, и я хотела потерять себя на дне бутылки спиртного.
Шесть не спросил, что случилось. Ему это было не нужно. Накануне вечером я спросила его, думает ли он, что мы когда-нибудь поженимся. Он не рассмеялся и не насмехался надо мной, но его молчание ответило на вопрос, и теперь он дразнил меня, как призрак, шепча в глубине моего сознания: недостаточно хорошо. Никогда не будет достаточно хорошо. Я порезалась случайно, и он поймал меня — или, по крайней мере, думал, что поймал. В его глазах читалось молчаливое разочарование. Я не могла смотреть на него. Все вокруг меня рушилось, и это тянуло меня за собой.
Шесть подъехал на Камаро к терминалу вылета в аэропорту и вышел из машины. Я угрюмо сидела на пассажирском сиденье, пока он не открыл его и не вытащил меня.
— Пока, Мира.
Я знала, что это было по-детски. Я знала, что, по сути, ревную к сироте. К девушке, которая нуждалась в Шесть больше, чем я.
Но кому нужна была я? Никому.
Поэтому я поцеловала его на прощание и забралась на водительское сиденье, выехав из аэропорта через десять секунд, прежде чем он даже вошел внутрь.
Я не поехала домой. Наш дом был еще слишком незнакомым. Я скучала по своей квартире. Я скучала по воспоминаниям, которые мы с Шесть создали там вместе. Наш общий дом изменил баланс сил в наших отношениях. Шесть больше не должен был приходить ко мне. Он должен был возвращаться домой, где его всегда ждала я.