На шесть футов ниже (ЛП)

Я повернулась, направляясь обратно в коридор, и постаралась не улыбнуться, когда почувствовала его шаги позади себя.
— С моей стороны несправедливо приносить сюда свою работу, — продолжил он за моей спиной. — Потому что я хорошо известен, и я не хочу, чтобы люди уделяли мне внимание, которого я не заслуживаю.
Я остановилась достаточно резко, чтобы он налетел на меня сзади и пробормотал дюжину извинений.
— Ты считаешь, что не заслуживаешь внимания?
— Я не думаю, что заслуживаю внимания, которое я не заслужил. Мое присутствие здесь, — он указал рукой на пространство, — может привести к обязательной похвале. — Он шаркнул своими изношенными Конверсами по полу. — И здесь много талантливых людей. Я не хочу отвлекать внимание от них, даже если бы я думал, что моя работа была достаточно хороша, чтобы заслужить это.
Я задумалась над его словами на мгновение и поняла, что в глубине души он хороший. Вдумчивый, сосредоточенный на важном деле. Наши причины не делиться своими работами могли быть разными, но его я могла понять.
— Это благородно, — прокомментировала я, повернувшись к одному из проходов, чтобы посмотреть на работу, которую я видела там всего неделю назад.
— Это не так. Это честно. — Он встал рядом со мной перед незанятым маленьким псевдокубиком. — Здесь есть место для тебя. — Когда я покачала головой, он сказал: — Я был честен с тобой. Твоя очередь. — Он подтолкнул меня плечом, как это можно сделать с другом. Но мы с ним не были друзьями. Мы были… знакомыми, если вообще знакомыми.
Но я сказала, что расскажу ему, и я рассказала.
— Я не думаю, что моему искусству здесь место. — От одного словосочетания «мое искусство», слетевшего с моих губ, мне захотелось скривиться.
— Что, потому что оно слишком хорошее?
Я бросила на него язвительный взгляд.
— Нет. Возможно, я самовлюбленный нарцисс, но это самое далекое от моих мыслей. — Я повернулась к кабинке рядом с пустой. — Например, посмотри на это. — С правой стороны виднелись облака с кратким рельефом голубого неба посередине, когда с левой стороны образовались новые облака. Но приближающиеся облака, как я их проанализировала, были темнее, злее. — Все просто, но это не так. Есть так много способов интерпретировать это.
— Как ты это интерпретируешь?
Я посмотрела на него искоса.
— Я думаю, это личное. — Это напомнило мне о том, как могут надвигаться бури, и как только ты успеваешь перевести дух, почувствовать облегчение, вскоре следует другая буря. Не было места, чтобы успокоиться. Я могу отнести это к себе.
— Хорошо, тогда что насчет этой?
— Эта рассказывает историю. Не используя ни одного слова, она рассказывает историю. И эта история выглядит по-разному для каждого, кто на нее смотрит. — Я сделала паузу. — То, что я рисую, ну, я рисую для себя. Эмоции. Я чувствую их, рисую их, а потом они уходят. — Я повернулась к Джейкобу. — И тогда я теряю связь с картиной, так как же я могу выставлять работы, к которым я ничего не чувствую?
Он провел языком по зубам, его губы были настолько тонкими, что я могла видеть движение под его кожей.
— Я понимаю. Итак, ты рисуешь только тогда, когда чувствуешь себя определенным образом?
— Да. — Я недолго размышляла, как много я хочу сказать. — В основном, гнев.
«И еще боль», — добавил голос. Но было легче рассказать кому-то о своем гневе, чем о своей боли, поэтому я не стала озвучивать это вслух.
— А когда ты счастлива?
Я нахмурила брови.
— Ты знаешь. — Он приложил кончики указательных пальцев к обеим сторонам рта и приподнял уголки в улыбке. — Сделай это. Ты ведь делаешь это время от времени?
— Веришь или нет, но делаю.
Просто не так много, с тех пор как ушел Шесть.
— Я не рисую, когда чувствую что-то, кроме гнева, — сказала я.
Или боли.
Черт, голоса были более раздражающими, чем обычно.
— Почему?
Как далеко должно было зайти это честное общение? Должна ли я открыть рот, сказать ему, что мое безумие привело меня в гнев, а гнев привел меня к наркотикам и алкоголю, или другим зависимостям, которых я активно старалась избегать сейчас? Я почесала запястье.
 
— Единственное время, когда мне нужна отдушина, это когда я злюсь. Когда я счастлива, мне не нужно изгонять это из себя.
— А что, если рисование, когда ты не злишься, может дать что-то, чем ты гордишься, что-то, на что ты хочешь продолжать смотреть, что-то, чем ты захочешь поделиться?
Я задумчиво пожевала губу.
— Ты говоришь как гребаный психотерапевт.
Он усмехнулся.
— Это мой отец. Не я.
Я прищурилась на него.
— Консультационная практика. — Я указала над нами. — Ты живешь там.
Его улыбка стала застенчивой.
— С моими предками. Да.
— Значит, ты менеджер, — я поставила воздушные кавычки вокруг этого слова. — А твои предки…
— Это была идея моего отца. — Джейкоб двинулся вперед меня, но не настолько быстро, чтобы я подумала, что он пытается от меня убежать.
— Я имею в виду, это круто. — Я догнала его. — Он куратор изобразительного искусства?
Джейкоб фыркнул.
— Я не думаю, что он действительно понимает искусство — по крайней мере, не так, как я. У нас с ним сложные отношения. Но они стали лучше с тех пор, как он разработал это. — Он протянул руку вперед. — Это была действительно его идея. Чтобы дать мне что-то продуктивное. — Джейкоб провел ногтями по своему лицу, по бороде, которую он пытался отрастить, но у него ничего не получалось.
— Должно быть, он очень заботится о тебе, раз дал тебе это.
— Он заботится о своих пациентах. — Он посмотрел на меня искоса. — Многие из них здесь.
— О? — Я начала более внимательно изучать лица. — Например, кто?
— Он не говорит мне. Но я знаю, что он посылает их сюда. Они говорят мне, к его огорчению. — Он остановился у другой пустой кабинки, и его рука накрыла передний карман куртки точно так же, как я, когда думала о том, чтобы покурить. — Хочешь выйти на улицу, выкурить сигарету?
— Конечно. — Он пошел по дороге, хлопая людей по спине, обнимая тех, кто останавливался перед ним, все, кто на мгновение требовал его внимания. Когда мы, наконец, оказались на улице, он сделал глубокий вдох и немного посмеялся, доставая пачку сигарет.
— Что смешного?
— Они все меня там любят. — Он покачал головой, как будто эта идея была уморительной, и зажал сигарету между зубами, предлагая мне одну, когда он прикуривал ее другой рукой.
— Ты — Моисей. Разделяешь Красное море.
— Я — Джейкоб. Метамфетаминовый наркоман.
Это было то, что я подозревала. Один из моих предыдущих дилеров пытался подсадить меня на это, но то, как он ковырялся в своей коже, остановило меня от попыток попробовать.
— Все еще употребляешь?
— Нет, если я могу воздерживаться, — сказал он сардонически. — Это разрушило мою жизнь. — Он выпустил дым изо рта и указал на меня. — А ты?
— В основном кокаин. Несколько таблеток тут и там. Алкоголь.
— Так что у тебя за линии на руках?
Инстинктивно я опустила рукава, хотя знала, что они уже закрывают кожу. Должно быть, он видел их раньше, когда я была здесь. Я зажгла сигарету и задумалась о том, что ему сказать. Он был честен со мной, и я пыталась решить, насколько я могу быть честной с ним, чтобы это не привело к обратному результату.
— Иногда боль — это больше, чем просто чувство. Это то, что живет во мне. Я так туго натянута, что задыхаюсь. — Я стряхнула пепел. — Лучше страдать, чем быть оцепеневшей.
— Правда? — Он закурил и посмотрел вверх, на ночное небо, обдумывая мои слова. — Разве нет облегчения в том, чтобы ничего не чувствовать?
— Нет, когда это все, что ты знаешь. Когда я под кайфом, легко забыть, что я смертная. А это, — я провела концом сигареты по запястью, — напоминает мне, что я могу умереть.
— Это не нездорово.
— Это нездорово, — поправила я его, хотя и знала, что он говорит с сарказмом. — Лучше, когда мне напоминают, особенно когда я убеждена, что я непобедима. Но это честно. — Я пожала плечами. — Ты спросил.