На шесть футов ниже (ЛП)

Когда я вернулась на кухню, чтобы вымыть руки, новости по телевизору стали громче. Я взглянула краем глаза, а затем посмотрела внимательней. Я так сосредоточилась на знакомом лице на экране телевизора, что слова стали искажаться.
На экране было лицо Коры. Под ее фотографией большими буквами были написаны слова: ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК.
Моя кровь похолодела, и я опустила руки в раковину, пока вода продолжала течь.
Она пропала?
Экран расплылся, когда я уставилась на него, не мигая. На экране промелькнуло видео, снятое у входа в квартиру, а затем на экране появилась фотография Коры, похожая на школьную.
Я быстро моргнула и забыла, как дышать.
Затем, как будто мои чувства медленно возвращались ко мне, я почувствовала горячую воду, которая обжигала мою кожу, и звук моего имени, произнесенного несколько раз.
Я повернулась, все еще чувствуя себя как в трансе, когда полдюжины мыслей пронеслись в голове.
Позвонить Шесть.
Позвонить в полицию.
Какую полицию? Полицию Сан-Франциско или Детройта, где она жила?
Имеет ли Шесть какое-то отношение к этому?
Она в опасности?
Убираться из этого дома немедленно.
Последней мысли я подчинилась — не по своей воле, — потому что передо мной стояла Брук, вода капала у нее между ног и собиралась на полу возле ног.
— Мы должны поехать в больницу.
***
Я не могу сказать, как мы попали в больницу. Только что я наблюдала за тем, как Брук засовывает туалетную бумагу в свои трусы, и вот мы уже входим в двери приемного покоя. Я все еще была как в тумане, все еще была растеряна, обеспокоена и слишком мучилась вопросами, чтобы понять, что у Брук начались схватки.
— Как вас зовут? — Регистраторша за стойкой выглядела смутно заинтересованной тем, что глубоко беременная женщина согнулась пополам, с шипением вдыхая и выдыхая воздух.
— Брук, — сказала я ей, когда Брук не смогла назвать свое имя.
— Брук?
— Да, с буквой «Е».
— Фамилия?
Я должна была это знать. Может быть, она мне когда-то говорила, но тогда я не обратила на это внимание, и это находилось в конце списка вещей, которые меня волновали в тот момент.
— Брук как-то там.
Женщина недовольно подняла бровь, и я закатила глаза, прежде чем взять у Брук бумажник и вытащить водительские права из прозрачного кармана.
— Удовлетворена? — спросила я ее, потому что шок от лица Коры в новостях исчезал по мере того, как стоны Брук усиливались. — Может ли она получить кровать или что-то еще? — Я посмотрела на Брук, ее лицо раскраснелось, она держалась за стойку регистрации, сжимая ее пальцами. — Она мочится везде.
Медсестра в перламутровой форме вышла вперед с папкой в руках и посмотрела на меня с немалой долей презрения.
— Это не моча. Это ее воды.
Я знала это.
— Ну, — сказала я, обнимая Брук и поворачивая ее к креслу на колесиках, которое выкатили из подсобки, — значит, она поливает везде. И это не сад, так что мы можем идти?
Я осторожно подтолкнула Брук в кресло, но ее лицо заметно расслабилось. Боль не была прочерчена линиями на лбу, но она все еще выглядела так, будто только что закончила восхождение на четырнадцатиметровую вершину.
— Ты справишься? — спросила я, мое внимание теперь полностью сосредоточилось на Брук и крошечном человечке, которого она собиралась вытолкнуть из своего тела.
Ресницы Брук были густыми и влажными, когда она посмотрела на меня и сжала руку вокруг моего запястья.
— Ты можешь позвонить моей маме? Номер есть в моем телефоне. — Я пыталась представить, что когда-нибудь попрошу кого-то позвонить маме за меня, но в глазах Брук было столько мольбы, столько отчаяния, что я кивнула и взяла ее сумочку, медленно следуя за ней, пока ее везли к лифту. Я нашла громоздкий телефон Брук и искала контакты, пока не наткнулась на «Мама».
Лифт пискнул, его двери закрылись, и я потеряла сигнал.
— Все в порядке, — сказала Брук и похлопала меня по руке, выгнув спину в инвалидном кресле. — Подожди, пока мы войдем в палату.
Мы. Только в тот момент, когда я следовала за Брук по лестнице в родильное отделение, я поняла, что собираюсь присоединиться к ней в этом путешествии.
 
— Э-э… — начала я, пытаясь придумать, как вежливо отказаться от возможности посмотреть, как Брук будет изгонять ребенка из своего чрева.
Но мои шансы отказаться рухнули, когда двери открылись, и медсестра направила меня в восьмую палату.
Я подождала за дверью, пока Брук перекладывали на кровать, и снова набрала номер ее мамы. Он звонил, звонил и звонил, пока, наконец, не переключился на роботизированное приветствие автоответчика.
— Эм, привет. Вы меня не знаете. — Я посмотрела на Брук, чье лицо было искажено, а тело судорожно сжалось, как будто кто-то прижал раскаленную кочергу к ее копчику. — Я… подруга Брук. В любом случае, скоро родится ребенок, так что вам, наверное, стоит приехать сюда. Палата восемь.
Я положила трубку и вошла в палату, увидев медсестру с добрыми глазами и еще более добрым голосом, которая держала Брук за руку и спокойно напоминала ей дышать. Она прислонилась к Брук, повторяя «Дыши» снова и снова, пока другая медсестра готовила капельницу. Я чувствовала себя настолько ненужной, что почти вышла из палаты, прежде чем глаза Брук открылись и сфокусировались на мне. Ее челюсть была стиснута, а рука тянулась к моей.
Я смотрела на нее гораздо дольше, чем, вероятно, должна была, задаваясь вопросом, какого черта я должна была это делать. Я едва знала Брук. Конечно, последние четыре месяца мы проводили вместе каждый день, но я никогда не собиралась вкладываться в нее, и с тех пор моя цель сделать ее своим хобби изменилась.
— Возьми ее за руку, — попросила добрая медсестра, что я и сделала, и Брук сжала ее достаточно сильно, чтобы раздробить несколько моих костей. Как, черт возьми, этим медсестрам удавалось делать это без особых усилий?
— Дыши, Брук. Это почти закончилось.
— Правда? — спросила я, и медсестра повернулась ко мне с таким видом, будто я сошла с ума. Я догадалась, что ее версия «конца» значительно отличается от моей, потому что схватки Брук продолжались снова и снова, пока я не подумала, что она больше не может этого выносить. Под «она» я подразумевала себя, потому что моя рука была безжизненной и плоской как блин, несмотря на то, что Брук сжимала ее попеременно.
Это было похоже на многочасовую пытку. У меня мелькнула шальная мысль, что они должны обучать военнослужащих специальных оперативных подразделений с помощью видеозаписей рожениц, чтобы увидеть, какую боль они могут вытерпеть, произнося минимум слов. Потому что с каждым циклом схваток стоны Брук становились все громче и яростнее — почти животными, — но она не кричала, требуя эпидуральной анестезии или облегчения. Она даже не произносила внятных слов, только стонала, и эти стоны я чувствовала до глубины души, стоны страдания. Звуки, которые мне было трудно вынести, хотя это не я готовилась к тому, что мое тело разорвет пополам.
Хотя были моменты относительной тишины, когда они проверяли ее дела в южной стороне в перерывах между схватками. Брук принимала это как чемпионка, ее волосы прилипли ко лбу от пота, а по бокам беспорядочно завивались. Она лишь изредка замечала, что я рядом, и ни разу ничего мне не сказала. Она жестом показала на лед, который медсестра приготовила для нее, и на мочалку, которой постоянно смачивали и вытирали ей лоб.
Когда схватки стали дольше и быстрее, я отозвала добрую медсестру в сторону и взглянула на ее бейджик.
— Привет, Харриет. Нельзя ли ей дать что-нибудь, чтобы это было не так ужасно? — Я хотела показать ей свою руку, но сдержалась. Эпидуральная анестезия, на которую я намекала, была скорее подарком для меня, чем для Брук, поскольку она об этом не просила. Но я хотела. Мне было неприятно, когда мою руку сжимали настолько сильно, что это могло разрушить структуру скелета моей руки. И более того, мне было неприятно смотреть, как Брук терпит боль. Это было не то, к чему я привыкла — я знала только свою собственную боль. Нести больше, чем это, было тяжелее, чем я могла нести.