На шесть футов ниже (ЛП)

— Тебе не нравится это говорить.
— Ты знаешь, что нет.
— Хорошо. — Он прижался губами к моему лбу. — Как насчет этого, по шкале от одного до десяти, насколько сильно ты любишь меня прямо сейчас?
Я отстранилась.
— Ты хочешь, чтобы я измерила это, правда?
Он пожал плечами.
— Почему бы и нет? Дай мне маркер, ориентир.
— И что мой ответ сделает для тебя?
— Скажет, что мне нужно сделать для тебя.
— Ты смешон, — сказала я, но он сжал мою руку. — Ладно. Хорошо. — Маленькая улыбка растянула мои губы. — Семь. — Наша маленькая шутка.
— Только семь? Что может поднять ее немного выше?
— Меня можно уговорить на большее число. Я голодна, — сказала я, прерывая его и меняя тему. Я подошла достаточно близко, чтобы он мог положить голову мне на грудь, и его руки переместились по моему телу, чтобы сцепиться за моей спиной в объятии. — Хочешь заказать китайскую кухню?
Он рассмеялся, и я почувствовала, как его смех прокатился по моей коже.
— Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?
Я повернула голову, чтобы посмотреть на плиту.
— Думаю, в городе нет мест, где в три часа ночи еще готовят китайскую кухню.
— Нет, я в этом очень сомневаюсь. Что ты хочешь поесть?
— Я могла бы съесть немного китайской еды, но, пожалуй, обойдусь сэндвичем.
— Полагаю, это означает, что ты хочешь, чтобы я приготовил этот сэндвич?
— О, это было бы замечательно. — Я отодвинулась, чтобы сесть на табурет рядом с ним. — Спасибо, детка, — с энтузиазмом сказала я, сцепив руки вместе.
— Как я уже сказал, заноза в моей заднице. — Он взял хлеб из буфета и посмотрел через плечо. — Может, сэндвич поднимет эту семерку до десятки?
— Это немного амбициозно. — Я постучала пальцами по столу. — Я могу поднять до восьмерки.
— Восемь. — Он тепло улыбнулся мне. Так тепло, что я почувствовала это до самых пальцев ног. Еще одна внутренняя шутка. — Я могу с этим жить.
  
ГЛАВА 19
 
На следующее утро Брук ждала почти до полудня, чтобы выйти из комнаты. Когда она вышла, ее глаза были красными, а кожа под ними и вокруг носа — припухлой. Я не собиралась спрашивать, как она себя чувствует. Это была самая эгоистичная черта во мне — я не могла нести бремя чужого горя. Я могла помочь им, но только извне.
Она грустно улыбнулась, и я указала ей на кружку рядом с кофеваркой.
— Я знаю, что ты не пьешь кофе с высоким содержанием кофеина, но одна чашка не повредит.
Она даже не стала спорить, налила кофе в кружку и поднесла ее к лицу. Мне показалось, что один только запах, похоже, подействовал на нее. Она посмотрела искоса на меня, а затем быстро вернулась к кофе.
— Что ты хочешь делать сегодня? — спросила я.
Брук посмотрела в коридор.
— Шесть ушел, работает, — сказала я, как будто читая ее мысли. — Он вернется к обеду.
— Хорошо.
Вокруг нас воцарилась неловкость. Я не знала, что с ней делать. Моя миссия заключалась в том, чтобы просто удалить ее из той среды, в которой она находилась, но теперь, когда она была в моей среде, я была совершенно не в курсе. Я никогда раньше не работала няней, но я подошла к этому обстоятельству так, как будто я нянчилась с ней.
— Хочешь порисовать? Или погулять, или еще что-нибудь? — Мой взгляд скользнул по ее набухшему животу. — Я не знаю, можешь ли ты совершать длительные прогулки или что-то в этом роде.
Она провела рукой по животу.
— Она не выпадет, если я пойду гулять.
— Но разве это не вызывает у людей схватки или типа того? — Я почесала голову.
— Если они близки к сроку родов, то, наверное, да. У меня еще примерно четыре месяца.
Поскольку она не стала возражать против идеи прогулки, я взяла с вешалки свое пальто и бросила ей.
— Отлично, давай тогда получим немного вкусного витамина D.
Она вышла за мной из здания на тротуар, и я наблюдала, как она осматривает местность, теперь уже не в кромешной тьме.
— Это хороший район.
Я кивнула в знак согласия и повела ее по кварталу.
— Да, не трущобы, это точно.
— Спасибо. Я не успела сказать это вчера вечером. Но, — она засунула руки в карманы пальто, — я ценю это. — Она провела рукой по лицу, когда короткий весенний холодок пробежал по нашим лицам.
 
Я ничего не сказала не для того, чтобы дать ей продолжить, а потому что не знала, что сказать. Единственной женщиной, с которой я когда-либо проводила время, была моя собственная мать, и я не могла рассматривать те моменты как руководство к действию в отношениях с представителями своего пола.
— Какое-то время все было плохо. Я не хотела признавать это, но у меня не было выбора. — Она вздохнула и на мгновение закрыла глаза, когда солнечный свет залил ее лицо. Она была из тех женщин, у которых все было написано на лице, ясно как день, ее боль, ее гнев, ее изнеможение — все это отозвалось во мне. — Если бы моя мама узнала, она бы свернула мне шею.
— Она бы свернула тебе шею? Думаю, это не делает ее лучше того придурка.
Она засмеялась.
— Я имела в виду, что она эмоционально свернула бы мне шею. Моя мама — сильная, волевая женщина. Она не стала бы мириться со слабым потомством.
Я начинала понимать, почему Брук может казаться уязвимой, но в то же время твердой.
— Это не твоя вина.
— Это легко сказать, когда ты не один из тех, кто был в такой ситуации. — Она посмотрела на меня с однобокой улыбкой. — Твой парень, каким бы устрашающим он ни был, не похож на того, кто поднимает на тебя руку.
Нет. Если уж на то пошло, то это я подняла на него руку. Однако я не сказала об этом Брук, потому что это не был обмен мнениями. Речь шла о ней.
— Где твоя мама?
— Не здесь. В Чикаго. Она занята. Хотя собиралась прилететь сюда на рождение ребенка. — Брук криво усмехнулась. — Не знаю, как я объясню тот факт, что меня не будет с Троем, когда она приедет. Она будет не в восторге от того, что у меня будет внебрачный ребенок.
Я невольно погрузилась в роль психотерапевта, для которой, как я знала, я истерически не подходила.
— Ну, она, вероятно, была бы счастливее, чем если бы ты осталась с ним. — Из моих уст это прозвучало слабо, но я поняла, что Брук не нужен совет. Ей просто нужно было выговориться.
— Я имею в виду, это ее вина — если ты хочешь понять, как это произошло. — Она быстро покачала головой. — Нет, это не ее вина, что Трой ударил меня. Но она никогда не показывала мне, на что похожи здоровые отношения.
— Твой отец?
— Никогда с ним не встречалась.
У нас было больше общего, чем я думала.
— Значит, она была матерью-одиночкой?
— И она всегда говорила мне, как это тяжело. Быть родителем-одиночкой, нести ответственность за жизнь в одиночку. — Она пнула камешек, который покатился по неровному тротуару, пока не остановился.
Я не имела права давать советы, как и все остальные, но я знала одно.
— Ты не просила ее рожать тебя.
Она остановилась и посмотрела на меня, наморщив лоб.
— Вау. Ты так права. Я не просила. Я не просила ее создавать меня.
— Я уверена, что быть матерью-одиночкой тяжело, но это выбор, который она сделала, когда решила родить и оставить тебя. — Это было единственное, что я всегда чувствовала по отношению к собственной матери, когда она в ответ говорила мне, как тяжело было растить меня в одиночку.
— Я не хотела растить этого ребенка одна. — Она прикрыла живот руками.
— Но это то, что ты должна сделать, — сказала я ей. — Потому что, нравится тебе это или нет, этот ребенок не просил тебя создавать его. Твоя ответственность — перед ней, и ты не должна ставить ее в ситуацию, подобную той, в которой была ты. — Это была единственная вещь, в которую я верила всей душой, и именно поэтому я не хотела становиться матерью. Я была безответственным взрослым человеком, но я не была настолько глупа, чтобы думать, что появление ребенка на свет каким-то образом превратит меня в ответственного человека.