Что моё, то моё

Зигмунд Берли поднялся.
– Я ещё не закончил, – сказал Ингвар.
– Так заканчивай, у меня полно дел.
– И отчего умерли Сара и Ким.
– Врачи говорят, у них ничего нет.
– Пусть ищут тщательнее. Проводят новые исследования. Мы непременно должны знать, в чём причина их смерти, и не являются ли они детьми неизвестного нам отца.
Зигмунд разжал кулаки и легко вздохнул:
– Не думаешь ли ты, что эти дети… имеют общего отца?
– Ничего я не думаю, – ответил Стюбё. – А вот тебе предстоит придумать, как заполучить эти анализы. Удачи.
Зигмунд Берли пробубнил что-то в ответ. Ингвар Стюбё был достаточно сообразителен, чтобы не переспрашивать. Зигмунд порой может ляпнуть что-нибудь, чего вовсе не имеет в виду. Кроме того, Ингвар хорошо понимал, о чём думает его напарник. Старший сын Зигмунда был светловолос и худ. «Весь в мать», – повторял напарник с плохо скрываемой гордостью.
Когда дверь за Зигмундом закрылась, Ингвар набрал рабочий номер Ингер Йоханне. Никто не отвечал. Он подождал. Потом позвонил ей домой. Но и дома тоже никто не ответил, и он почувствовал раздражение оттого, что не знает, где она находится.
 39 
  
Судя по всему, дом построили сразу после войны. Или в начале пятидесятых. В нём было четыре комнаты, а точнее, три плюс ванная и кухня. Дом был большим, внушительным – здесь явно не испытывали нехватки свободного места, как в других маленьких городках Норвегии после Второй мировой. Здание было недавно отремонтировано: свежая жёлтая краска покрывала стены, на крыше – новая черепица. Ингер Йоханне остановилась на обочине напротив входной двери. Забор тоже недавно покрасили, зелёная эмаль была нанесена таким толстым слоем, что сначала она даже засомневалась, высохла ли она.
Где-то проехала машина, слышались крики из-за высокого забора детского сада, в доме напротив стучал молоток, выругался плотник, женский смех послышался из открытого окна. Звуки маленького городка. И запахи – пахло только что испечённым хлебом. Знакомое чувство, что за тобой наблюдают, возникло у неё, когда она подошла к двери; невозможно понять, кто следит за тобой, о чём они думают и думают ли они вообще о чём-нибудь кроме того, что рядом чужак, неместный.
Ингер Йоханне Вик родилась и выросла в Осло. Она не много знала о таких городках, и сама понимала это. Однако в подобных местах было что-то привлекательное для неё. Неспешность. Предсказуемость. Чувство, что ты часть чего-то небольшого и обозримого. Она могла бы уехать, переселиться в провинцию, в какой-нибудь городок с пятью магазинами и автосервисом, с дешёвым жильём и единственной школой, в которой Кристиане будет учиться с пятнадцатью другими учениками. Совсем неплохо, но она не может себе этого позволить: Исак и родители останутся в Осло, а Кристиане они нужны рядом и постоянно. Она почувствовала на себе взгляды, устремлённые из окон второго этажа жёлтого дома, с веранды виллы, стоящей через дорогу, глаза, спрятанные за шторами и жалюзи. Её заметили, от этого она почувствовала какую-то внутреннюю уверенность.
У жилищного кооператива, видимо, закончились деньги, предназначенные на благоустройство домов, когда ремонтные работы дошли до проводки. Панель с кнопками звонков, забрызганная желтой краской, болталась на стене. Ингер Йоханне попыталась позвонить. Ей пришлось взять панель в руку, а другой надавить на кнопку. Где-то далеко в глубине дома раздался звонок. Никто не отреагировал, так что она попробовала следующий. Дама со второго этажа, которая наблюдала за ней, не подозревая, что её прекрасно видно, свесилась из окна:
– Кого вам?
– Здравствуйте! Меня зовут Ингер Йоханне Вик, я бы хотела…
– Минуточку, пожалуйста!
Женщина спустилась вниз. Она улыбнулась Ингер Йоханне, выглянув из-за входной двери:
– Что случилось?
– Меня зовут Ингер Йоханне Вик. Я занимаюсь исследованиями в университете Осло. В данный момент я разыскиваю кого-нибудь, кто смог бы рассказать мне о том, что случилось с одной женщиной, которая жила здесь раньше. Давно, чтобы быть более точной.
 
Женщине было далеко за шестьдесят. Голова была покрыта сине-зелёным шифоновым шарфом, через него просвечивали явно крашеные чёрные волосы.
– Я переехала в этот дом в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом, – сказала она, не собираясь впускать Ингер Йоханне внутрь. – Так что, может быть, я смогу помочь? Кто вас интересует?
– Агнес Мохауг, – ответила Ингер.
– Она умерла, – сказала женщина и широко улыбнулась, словно ей было приятно сообщить об этом. – Она умерла в тот же год, когда я сюда переехала. Почти сразу после этого.
Женщина лениво подняла руку и ткнула куда-то налево в сторону первого этажа.
– Вы её знали?
Женщина засмеялась. На фоне болезненно покрасневших дёсен выделялись серые зубы.
– Да с ней почти никто не был знаком. Она жила здесь с того самого времени, как построили этот дом. С тысяча девятьсот пятьдесят первого года, если мне не изменяет память. Но она ни с кем… У неё был сын. Вы знаете об этом?
– Да, я ищу…
– Э… дебил, ну, вы понимаете. Я сама его не знала, он тоже умер…
Она снова засмеялась, громко и заливисто, словно считала исчезновение маленькой семьи Мохауг несказанно радостным событием.
– Говорят, он был больной. Очень больной. Но сама Агнес Мохауг… Она никому ничего плохого не сделала. Всегда была сама по себе. Печальная история, то, что случилось с её мальчиком, который…
Женщина замолчала.
– Который что? – осторожно спросила Ингер Йоханне.
– Ничего… – Она насторожилась. – Это было так давно. К тому же я плохо помню госпожу Мохауг. Она умерла всего через несколько месяцев после моего переезда, а её сын – за несколько лет до этого.
– Точно…
Тут женщина снова улыбнулась, что-то припомнив:
– Позвоните Хансволду, это в сорок четвёртом.
Она кивнула в сторону такого же дома, только выкрашенного зелёной краской, за высоким металлическим забором, метрах в ста левее.
– Хансволд живёт здесь дольше всех. Ему, должно быть, за восемьдесят, но он отлично соображает. Если вы чуть подождёте, я с удовольствием провожу вас к нему и представлю…
Она доверительно наклонилась, при этом не открывая дверь шире.
– …поскольку мы уже знакомы. Минуточку.
– Это совсем не обязательно, – быстро проговорила Ингер Йоханне. – Я справлюсь сама. Спасибо огромное!
Чтобы женщина в шифоновом шарфе не успела переодеться, Ингер Йоханне решила поскорее убраться. В детском саду громко закричал ребёнок. Плотник, стоящий на лесах, снова ругался и грозил засудить человека, стоящего у бетономешалки. Когда Ингер Йоханне вышла на дорогу, появился автомобиль, так что ей пришлось отступить, и она угодила ногой в грязь.
Городок как-то постепенно лишался своего очарования.
– Но я никак не могу понять, зачем вы хотите это знать.
Харальд Хансволд вытряхнул пепел из трубки в большую стеклянную пепельницу. Часть жженого табака рассыпалась по столу. Старый, хорошо одетый мужчина, очевидно, немногое различал вокруг себя: зрачок на левом глазу был затянут светло-серой плёнкой, а очков он не носил. Ингер Йоханне заподозрила, что он видит лишь размытые тени. Он впустил её, незнакомую женщину, принёс лимонад и кекс из кухни. В остальном он казался абсолютно здоровым. Он ловко набил трубку, голос его был спокойным, и он прекрасно помнил Агнес Мохауг, соседку, у которой был сын, страдавший задержкой развития.
– Он был легко управляем. Мне кажется, обычно именно это является основной проблемой. Ему было непросто заводить друзей. Настоящих друзей. Вы должны принять в расчёт, что это было совсем иное время, время, когда… терпимость по отношению к людям другим, непохожим…
Он застенчиво улыбнулся. – …ещё не стала нормой в обществе.
Ингер Йоханне не могла понять: он что, иронизирует? В груди закололо, и она сделала большой глоток лимонада. Он был слишком сладким, и она смущённо, стараясь делать это как можно незаметнее, выпустила изо рта большую часть напитка обратно в стакан.