Баламут 2 (СИ)

Выяснять, по какой причине, не было ни сил, ни желания, поэтому, добравшись до своего спальника, придвинутого к спальнику Шаховой, я упал лицом вниз, закрыл глаза, расслабился и попробовал отключиться. Ага, так мне это и позволили: буквально через мгновение Язва ласково прикоснулась к плечу и негромко, но очень твердо потребовала, чтобы я сначала поел.
Сопротивляться было бессмысленно — за последние двое суток я не раз убеждался в том, что женщина, принимавшая мою сторону всегда и во всем, в вопросе заботы обо мне-любимом становится самым настоящим цербером. Так что сдался без разговоров. Правда, попробовал схитрить, достав из перстня ополовиненную коробку с сухпаем, но без толку — «надсмотрщица», не прекращавшая бдеть, выделила еще половину порции из своих запасов и вынудила съесть даже печеное. Затем убрала мусор в пространственный карман, перелезла через меня, сдвинула на свое место и обняла со спины. А государыня, лицо которой оказалось аккурат перед моим, искривила губы в жалком подобии грустной улыбки и вздохнула:
— Как ни сложно это признавать, но жизнь продолжается даже после того, как из нее уходят самые близкие и родные…
— Мы ни в коем случае не призываем забыть Татьяну Ивановну и Яринку, но рвать себе душу так, как это делаешь ты — последнее дело… — в унисон ей продолжила Лариса Яковлевна, почувствовав, что я напрягся и начал злиться. — Люби, вспоминай, грусти, мсти, но делай все это, не разрушая себя!
— Я делаю все, что должно… — донеслось откуда-то со стороны, и я вдруг понял, что эта фраза сорвалась с моих уст.
— Да, делаешь… — согласились обе женщины, но Язва замолчала, а Дарья Ростиславовна продолжила излагать их общие мысли: — Пока делаешь, так как твой внутренний стержень все еще не разрушен, и ты все еще в состоянии ставить чувство долга на первое место. К слову, пытайся я тебя забалтывать, в этом месте обязательно заявила бы, что именно поэтому все еще живы и мы с Ларой. Но я испытываю те же чувства, что и ты, поэтому знаю, что эта фраза за душу не зацепит. Вот и хочу поделиться той, которая помогает держаться мне: тем, кого мы потеряли, было бы больно видеть, как их любимые себя уничтожают!
— Попробуй поставить себя на место Татьяны Ивановны и представить, что ты погиб, а она жива. Но не живет, а стремительно увядает от горя… — добавила Язва и притянула меня к себе. Я бездумно «зацепил» ее щупом и мысленно вздохнул — Шахова, даже просто сочувствуя, испытывала ничуть не меньшую боль, чем я! А через миг услышал фразу, добавившую и без того убедительным аргументам этой парочки воистину неподъемный вес: — Или представь, что сейчас чувствую я, женщина, не представляющая жизни без тебя!
Долгорукая как-то почувствовала, что ледяная броня на моей душе стала трескаться, и нанесла еще один удар — ласково, по-матерински, посмотрела в глаза и улыбнулась снова. На этот раз так печально, что у меня оборвалось сердце:
— Терять любимых невыносимо. Если не опираться на тех, кто еще жив и искренне сопереживает вместе с тобой. Да, нелегко и с такой поддержкой. Но она действительно помогает. И раз тебе есть, с кем делиться болью, то делись ею, ладно?
Щуп, коснувшийся жилы Императрицы, чуть не утопил меня в куда более безбрежном океане боли, чем мой, и подарил четкую уверенность в том, что ей, в отличие от меня, делиться, по большому счету, и не с кем. После чего помог увидеть нашу троицу со стороны, то есть, понять, что мы с Шаховой лежим вместе и ощущаемся парой, а Долгорукая, устроившаяся напротив нас, наверняка сходит с ума от одиночества. Но даже так, в смысле, чувствуя себя бесконечно одинокой, старается помочь не сломаться мне, мальчишке, годящемуся ей в сыновья!
Тут меня обожгло чувством невероятно жгучего стыда: мне помогала мать, потерявшая ребенка, а я, считавший себя мужчиной, упивался своим горем, вместо того, чтобы делать то, что должно!!! Вот я голову и потерял — абсолютно без участия разума придвинулся вплотную к этой женщине, чтобы не потревожить сломанные и надежно зафиксированные кости, осторожно заключил ее в объятия и дал волю сердцу:
 
— Буду. Клянусь Силой! Кроме того, помогу отомстить за Ярину, чего бы это мне ни стоило! И еще одно: вам тоже есть, с кем делиться болью — мы с Ларой всегда рядом, всегда поймем, всегда поддержим и никогда не предадим!
Удивительно, но этот порыв лег на ее душу, как родной. Правда, не сразу — первые несколько мгновений Долгорукая не понимала, как реагировать на это «безумие». Но стоило Язве положить руку на ее поясницу и повторить мои слова, как закаменевшая было спина полностью расслабилась, лицо уткнулось мне в шею, а пальцы левой, пострадавшей руки, коснулись моих ребер.
Нет, слово «спасибо» не прозвучало, хотя следующие несколько минут Дарью Ростиславовну и переполняло чувство благодарности — Долгорукая ограничилась коротким кивком, подтвердившим заключение чего-то вроде договора о дружбе, и позволила себе побыть слабой женщиной. Увы, совсем недолго — через пару минут к относительному спокойствию в ее эмоциях вдруг добавилась горечь, и государыня попробовала отстраниться. Хотя страшно не хотела, чтобы я ее отпускал. И этот «крик» истосковавшейся души оказался настолько сильным, что я сделал еще одну «глупость» — не стал размыкать объятия. А для того, чтобы ненароком не обидеть, подкрепил «бездействие» откровенностью:
— Дарья Ростиславовна, у меня есть слабенькое сродство к Разуму, и я чувствую, чего вы сейчас хотите на самом деле! Так что не перестану делиться теплом души до тех пор, пока вы сами этого не захотите.
Этот аргумент был принят, пусть и с небольшим «скрипом»: немного поколебавшись, женщина сдалась, облегченно выдохнула и заявила, что я, оказывается, полон сюрпризов. Потом потихоньку пригрелась и…. задремала. А ровно в двадцать один ноль-ноль вздрогнула, проснулась, слишком резко отодвинулась эдак на полметра, поморщилась от боли и поймала мой взгляд:
— Что это было?!
— Это мои. В смысле, засечники. Уничтожили сразу три обелиска корхов.
— Угумс… — довольно мурлыкнула Шахова, потянула меня за плечо и вынудила лечь на спину. Потом «зафиксировала» локтем и коленом, выяснила точное время, взглядом предложила Дарье Ростиславовне подползать поближе и выдала весьма интересные выводы: — Раз магофон Той Стороны «вздрогнул» практически одновременно и в считанные секунды десятого, следовательно, засечники уничтожили хрени мгновенно и с приличного расстояния, то есть, не зарубаясь с корхами!
— На приличном расстоянии? — эхом повторила Императрица, задумчиво расфокусировав взгляд, и буквально через пару мгновений медленно кивнула: — А что, дрейф физических законов обычную механику не отменяет…
— …а моим только дай повод включить фантазию… — угрюмо заявил я и озвучил мысль, пойманную за хвост: — Готов поспорить, что этот эксперимент прошел успешно, и мои вот-вот разойдутся по полной программе.
После этих слов государыня помрачнела еще сильнее и приподнялась на локте здоровой руки:
— Ратибор Игоревич, нам надо их остановить!
— Зачем?!
— Если магофон Той Стороны снова вернется к предыдущей норме, то корхам, не прошедшим модификацию для работы на Земле, тут станет крайне некомфортно, и их вернут обратно в Червоточину. А армии России и Китая, уже развернутыепо штатам военного времени, в темпе займут Стену, начнут восстановление разрушенных фортов и, вне всякого сомнения, озаботятся уничтожением «виновников» гибели полумиллиона гражданских!
Я закрыл глаза и ушел в себя. Вернее, проанализировал все странности, цеплявшиеся за сознание с момента удара «Волны», и почувствовал, что горю: я, считавший себя экспертом по этим тварям, как-то умудрился не заметить самого главного: практически все корхи, попадавшиеся нам возле «хреней», в «Девятке», на аэродроме и в Савватеевке, были самыми обычными. А особей, модифицированных специально для работы на Земле, мы толком и не видели. Более того, не видели и их следов, хотя во время поисков «потеряшек» обошли очень и очень приличный кусок тайги!