Сын пекаря (СИ)
— Да нам все равно, — великодушно согласился Марк, принимая монету за монетой. Он нечасто видел серебро, а в руках его держал и того реже.
Только бы не ошибиться, только бы не ошибиться! Эта мысль билась в голове пойманной птицей. Марк внимательно рассмотрел монету, с трудом разбирая надпись, что идет по кругу.
— Император Александр благочестивый август, — прочитал он. И тут вдруг его словно пружиной подбросило.
— Да ты чего творишь, почтенный? — возмутился он. — Это же денарии антониновские. В них и половины серебра нет. Дрянь монета! Доброе серебро давай, раз уж согласился. Или золото.
Купец скривился, но не сказал ничего. Молча ссыпал в кошель монеты позапрошлого века, коих у римлян скоплено немеряно, и достал две золотые чешуйки — семиссы. Вслед за ними достал два милиарисия с гордым профилем императора Константина и силикву Феодосия. Сейчас серебра мало бьют. Лицо августа Гонория на монете нечасто увидишь.
— Совсем другое дело, — удовлетворенно сказал Марк, куснув для верности золото. — С тобой приятно иметь дело, почтенный Фуск.
— До порта дотащите его, — показал на бродягу купец, и с ним никто не стал спорить. Это же такая малость!
Ребята шли домой, покачиваясь, словно пьяные. У Марка за щекой лежал золотой семисс и милиарисий, у Прима тоже. И то один, то другой трогал щеку, словно невзначай. Мешок с раками сунули Гунну, в наказание. Силикву они решали проесть в харчевне. Просто пойти и сожрать все, что попросит душа. Жрать до тех пор, пока не полезет назад. До рвоты, до отвращения. Все же праздник сегодня. Денег заработали, да еще каких! За один такой золотой семисс тысячу хлебов купить можно. Тех, что для бедноты пекут.
— Может, выбросим раков этих? — просительно посмотрел Гунн на старших. — Дрянь ведь еда. Вон, термополия (3) рядом. Оттуда такой запах идет, что я сейчас ума лишусь.
— Тащи раков, олух! — бросил Марк. — Ишь, богач какой нашелся. Не хотите, мне отдайте. Я негордый. Сам съем и родных накормлю. Терпи до дома. Матери золото отдадите. Если она налог не заплатит, на улице зимовать будете.
— Молчу, — понурился Гунн.
Родной дом встретил их воплями и плачем. Зоя стояла на улице, утирая слезы, а Франк ревел в голос, обняв ее колени. Рядом топтался тощий мужичок с болезненно-серым лицом. Он откровенно скучал. Туника у него белоснежная, сандалии на ногах дорогие, пояс хорошей кожи. Совсем не бедствует, видимо.
— Мы теряем время, женщина, — скрипучим голосом произнес он.
— Мамочка! Мамочка! Не продавай! Умоляю! — голосил Франк. — Я все делать буду! Я слушаться буду! Только не продавай!
Дерзкий, отчаянный мальчишка казался совершенно раздавленным. Он орал, некрасиво скривив рот. Ниточка слюны свисала с губы, но он этого не замечал. Франк даже сопли и слезы не вытирал, а его крошечное, худенькое тельце тряслось от ужаса. Он вцепился в подол матери, да так, что она оторвать его не могла. Зоя попыталась было, но села рядом с сыном на бордюр и заревела вместе с ним, размазывая слезы по лицу.
— Фуллон! — охнул Прим и побежал к матери с истошным воплем. — Не продавай брата, мама! Не продавай!
— А подать ты заплатишь? — зло посмотрела на него Зоя. — Я откупщику за прошлые годы должна! Целый солид с меня причитается. А где мне взять его? Я даже вас, оголтелых, прокормить не могу!
— Вот! — Прим показал ей золотую чешуйку, и Зоя охнула.
— Да ты где взял-то богатство такое? Не то опять убил кого?
— Раба беглого поймали, — гордо выпятил грудь Прим.
— Все равно мало, — сгорбилась Зоя, и притихший было малыш снова завыл, вцепившись в ее шею. Он целовал ее руки, лицо, плечи и ревел в голос. А она даже не пыталась его отстранить, молча принимая ласку.
— Мамочка, мамочка, — дрожащим голосом тараторил Франк. — Я тихо буду сидеть, когда ты мужика приведешь. Я воровать больше не стану. Я воду носить буду. Всегда-всегда!
— Не хватит мне, — всхлипнула Зоя, и тогда Марк сделал шаг вперед, выплюнув монету на ладонь.
— На, — сказал он. — Не продавай мальца.
— Исида, помоги мне, — прошептала Зоя, уставившись на него неверящим взглядом. — Услышала мои молитвы богиня! Марк, да ты не то святой, про которых попы рассказывают?
— Дурак он, — сплюнул фуллон и пошел прочь. Крикнул обернувшись. — Ты, ослица тупоумная, сама ко мне пришла! Я тебя не звал. В следующий раз прямо в прачечную своих щенков приводи! Дорогу знаешь!
— Где мой отец? — спросил Марк.
— Хлеба повез на склад, — торопливо ответила Зоя, сжав ладонь с монетами добела. — Давно уехал, вернется скоро.
— Деньги закопай, Зоя, тебя зарежут за них, — мрачно сказал юноша и поскакал наверх, перепрыгивая через две ступени. Комната у них еще оплачена.
Отец пришел минут через сорок. Марк слышал его грузные шаги на лестнице, застарелый кашель и натужное сопение. Скрипнула дверь, но Марк даже не подумал встать с топчана. Он и подремал уже немного. Ночь все же тяжелая выдалась.
— Это правда? — спросил Тит, когда вошел. Прикрикнул резко. — Встань, когда с тобой отец говорит! Совсем, мальчишка, уважение к старшим потерял?
— Правда, — ответил Марк, поднявшись, и тут же улетел в угол. Рука у пекаря все еще тяжела.
— На сына шлюхи такие деньги потратил! — ревел Тит, осыпая его градом ударов. — Да ты спятил? Я за комнату заплатить не могу! Я подать не знаю, чем отдавать! Может, мне сестру твою в лупанарий пристроить? Может, ты и ее выкупишь? Ну, скажи, богач, кто из твоих сестер шлюхой станет? Лета? Фауста?
Марк лежал на полу и сопел. Здоровое тело хотело дать сдачи, но это же отец. Он господин над своими домашними. Бить может, продать может, женить может. Марк еще не вышел из-под его власти. И тело снова обмякало, покорно принимая побои.
— Осел! Дурень проклятый! — кричал Тит. — Зачем ты это сделал, навозная твоя башка?
— Затем, что он друг мне! — заорал в ответ Марк, прикрываясь от отцовских тумаков. — На нас бродяга с ножом пошел! А он камень взял и бросил в него! А когда бродяга меня зарезать хотел, на руке у него повис! Он мою шкуру спас, отец! Я такое на деньги не поменяю!
— Твое решение, — Тит бессильно опустился на топчан и обхватил голову руками. — Скоро ты главным станешь в этом доме. Я не знаю, переживу ли зиму. Тебе придется в коллегии за меня состоять, за матерью ходить, сестер за достойных людей замуж выдать.
— Да ты чего, отец? — дрогнувшим голосом произнес Марк. — Ты чего затосковал? Выкрутимся! Не впервой!
— Выкручивайся, сын, — кашлянул Тит и показал сгусток мокроты на ладони. — Учись своим умом жить. Тебе это пригодится скоро.
Марк сел рядом и обнял отца за понурые плечи.
— Я все решу. Что-нибудь придумаю. В этом городе много денег. Надо только сообразить, как их взять.
— Выбрось это из головы, — Тит посмотрел на него с укоризной. — Я честный мастер. Мои предки тоже были достойными людьми. Не стоит позорить их память. Ты плохо кончишь, сын. Мне не нравится твоя затея.
— А мне не нравится такая жизнь, — зло ответил Марк. — Разве это вообще жизнь? Разве мы живем? К демонам все это, отец.
Марк вышел из комнатки, плотно закрыв за собой дверь. Работы больше нет, нового зерна отцу не дали. А то, что дали, Тит решил приберечь. Скоро хлеб взлетит в цене. А раз так, то и у Марка образовался свободный вечер. Он вошел в комнату Зои, где все пятеро сидели обнявшись, и заявил.
— Чего расселись? У нас дела. Забыли?
Мальчишки молча встали и пошли, вытирая слезы. Тут все плакали, даже Прим. Малыш Франк вцепился в его ладонь, словно боялся потерять.
— Вы, дети, идите, — сказала Зоя. — Мне с соседом поговорить надо.
Мальчишки ушли, а женщина опустилась на колени и начала покрывать руку Марка поцелуями. Он ничего не сказал, и она ничего не сказала. Марк просто погладил ее по вздрагивающим плечам и вышел.
— Куда идем? — спросил Прим.
Четверо братьев молча смотрели на Марка, ожидая, куда он поведет их теперь. Франк все так и висел на руке старшего брата, не отпуская ни на секунду.