Я вернулся за тобой (СИ)

— И... что ты сделал? С этим пониманием?
— Работать пошёл туда, где оно пригодится, — хмыкает он мне в макушку. — Логика у меня такая была, девятнадцатилетняя.
Туда, где пригодится. Я не спрашиваю куда. Я итак знаю куда идут такие парни после армии, если некому за руку оттащить. Миша вот тоже пошёл... туда, где пригодилось. От этой мысли внутри что-то горько сжимается: два самых важных мужчины в моей жизни — и оба по ту сторону закона. Может, это у меня карма такая.
  
Я глажу пальцами его шрам — туда-обратно, сквозь щетину, которая колется и щекочет подушечки, — и не могу остановиться. Он позволяет. Сидит неподвижно и позволяет мне себя трогать, как тогда, в первое утро, когда я обводила его брови и думала, что он мой брат.
Только сейчас я знаю, что он не брат.
Сейчас я вообще много чего знаю. Например, что его сердце — я чувствую его лопатками — стучит быстрее, чем минуту назад. Например, что его дыхание над моей макушкой стало глубже. Например, что руки на моём животе уже не просто лежат — держат. Большие пальцы медленно, почти незаметно поглаживают ткань футболки, и от каждого движения по моему животу расходятся тёплые круги.
Гроза за окнами бушует, а здесь, у камина, жарко. Или это не от камина.
Я поворачиваю голову. Медленно. Его подбородок соскальзывает с моей макушки, и я оказываюсь виском у его щеки. Скашиваю глаза — и вижу его лицо в оранжевых отсветах. Жёсткое, всё из углов и теней. Шрам. Щетину. Губы.
Губы .
Я помню их. Мои собственные губы помнят их так, что начинают гореть от одного взгляда. Позавчера ночью. Вчера во дворе — коротко, жёстко, по-хозяйски, между простынёй и тазиком.
«Это теперь моя работа».
А сегодня?
Сегодня он меня ещё не целовал. Я считала. Господи, какой стыд — я считала.
Хочу. Вот прямо сейчас — повернуться до конца, дотянуться и... И что? Как это вообще делается — первой? А вдруг он отстранится? Скажет своим невыносимым голосом: «Аленёнок, ты чего это удумала?» — и я умру. Вот прямо тут умру, на этом пледе, от стыда, статья сто десятая, доведение до самоубийства...
Я смотрю на его рот. Отвожу глаза. Снова смотрю. Прикусываю губу...
— Опять кусаешь, — говорит он низко.
— Что?
— Губу. Кусаешь. Я же запретил.
— Я не... это... я думала...
— О чём? — он поворачивает голову, и наши лица оказываются в опасной близости. Его глаза в свете камина — тёмные, вспышки пламени плавают в зрачках. — О чём думала, Алёна?
Всё. У меня на лбу бегущая строка, крупный шрифт, подсветка. Он читает — я вижу, как он читает, взглядом, скользящим от моих глаз к моему рту и обратно.
— Ни о чём, — шепчу я.
— Врёшь, — шепчет он.
И целует меня.
Разворачивает одним движением — я даже не понимаю, как оказываюсь боком у него на коленях, — его ладонь ложится мне на затылок, и его губы накрывают мои. Горячие. Уверенные. Сразу — глубоко, без разведки, как будто мы не прерывались с той ночи.
И я тону.
Сразу. С головой. В этот раз нет паники, которую нужно выжигать, нет шока — есть только он, его рот, его язык, который медленно, тягуче проходит по моей нижней губе, и я открываюсь сама, встречаю его сама, неумело, жадно, со стоном, который рождается где-то в глубине горла и который я не успеваю проглотить.
Этот стон что-то с ним делает.
Я чувствую — что-то щёлкает. Как предохранитель. Его рука на моей спине из «держащей» становится другой — она сгребает мою футболку в кулак, тянет меня ближе, вжимает в его грудь, и поцелуй из медленного становится глубоким, тяжёлым, от него плавится позвоночник и путаются мысли.
Гром грохает прямо над крышей — я даже не вздрагиваю. Какая гроза. Здесь своя гроза.
Его губы уходят с моих — я протестующе тянусь следом — и опускаются ниже. На подбородок. На челюсть. За ухо — и там, за ухом, он делает что-то такое губами, что у меня подгибаются пальцы на ногах и из горла вырывается звук, которого я от себя никогда не слышала.
— Тш-ш, — выдыхает он мне в шею. И продолжает.
Вниз по шее. Медленно. Обстоятельно. Его щетина царапает кожу, губы жгут, и каждое прикосновение отдаётся не там, где он касается, а внизу живота — тугими горячими толчками. Я вцепляюсь в его плечи. В твёрдые, каменные плечи, которые перекатываются под моими ладонями.
Его рука — та, что сгребала футболку — разжимается. И ложится на голую кожу. Под ткань. На поясницу.
Я замираю.
Он тоже. Поднимает голову. Смотрит мне в глаза — долго, серьёзно, без единой ухмылки. В зрачках плавает камин.
— Скажи «стоп» — и я остановлюсь, — говорит он хрипло. — Прямо сейчас скажи. Потом будет сложнее.
Вот он. Момент. Я знаю, о чём он спрашивает. И он знает, что я знаю.
Стоп — это безопасно. Стоп — это правильно. Стоп — это то, что сказала бы разумная Алёна Одинцова, студентка юрфака, которая всё в жизни делает сама и никому не доверяет.
— Не говорю, — шепчу я.
Что-то вспыхивает в его глазах — тёмное, голодное, — и на одну секунду мне становится по-настоящему страшно. А потом он выдыхает — длинно, сквозь зубы, как человек, снимающий с плеч неподъёмный груз, — и целует меня снова.
По-другому.
Так, что становится понятно: всё, что было раньше, — было вполсилы.
Его ладонь скользит по моей спине вверх — по голой коже, медленно, всей плоскостью, собирая футболку, — и везде, где она проходит, кожа вспыхивает. Шершавые подушечки. Я думала о них — стыдно признаться, сколько я о них думала, — но думать и чувствовать оказалось разными вещами. Чувствовать — это когда каждый миллиметр твоей кожи вдруг оказывается живым. Оказывается, у меня чувствительная спина. Оказывается, у меня чувствительные бока — когда его пальцы проходят по рёбрам, я дёргаюсь и ёжусь от того, что не щекотно, а...
— Горячая, — констатирует он мне в губы. — А орала — замёрзла, замёрзла...
— Я не орала...
— Угу.
Футболка исчезает. Я даже не успеваю понять, в какой момент, — просто вот она была, и вот её нет, и я сижу у него на коленях в отсветах камина, и его взгляд идёт по мне сверху вниз — медленный, тяжёлый, осязаемый, как ладонь.
Инстинкт срабатывает раньше мысли — руки дёргаются прикрыться.
— Не смей.
Тихо. Но так, что руки замирают на полпути.
— Илья...
— Я сказал — не смей. От меня — не закрываться. Никогда.
И это не просьба. Это приказ — из тех его приказов, после которых тело слушается само. И, слушаясь, вдруг понимает: а ведь легче. Когда не надо решать. Когда решили за тебя — и решили вот так.
Руки опускаются. Я сижу перед ним — голая по пояс, красная, наверное, вся, от ушей до груди, — и позволяю смотреть.
— Вот так, — говорит он. Хрипло. — Умница.
А потом его ладонь накрывает мою грудь.
Всю. Целиком — она правда помещается в его ладонь вся, — и я забываю, как дышать. Его рука горячая и шершавая, и она не мнёт, не хватает — она изучает. Медленно. Обстоятельно. Большой палец очерчивает круг — раз, другой, — подбираясь к соску, и когда наконец касается его — легко, почти невесомо, — меня прошивает от макушки до пят таким разрядом, что я вскрикиваю и выгибаюсь ему навстречу.
— Чувствительная, — в его голосе — тёмное удовлетворение. — Я так и думал.
— Ты... думал?..
— Аленёнок, — его губы спускаются по моей ключице вниз, и я слышу усмешку в его дыхании, — ты не представляешь, о чём я думал.
И его рот оказывается там, где только что была ладонь.
Мир схлопывается.
Горячо. Влажно. Его язык делает что-то невозможное, невыносимое, и я слышу свои собственные стоны как будто со стороны — и мне даже не стыдно, стыд куда-то делся, сгорел, наверное, в камине, — я вцепляюсь пальцами в его бритый затылок, в короткий жёсткий ёжик, и не понимаю, притягиваю я его или пытаюсь удержаться на поверхности.
  
Внизу живота всё стянуто в тугой, пульсирующий, горячий узел. Он тяжелеет с каждой секундой, тянет, ноет, требует — я не знаю чего, но тело знает: бёдра сжимаются сами, ёрзают сами, ищут сами...