Я вернулся за тобой (СИ)

Отлипаю от окна с таким усилием, будто меня к нему приклеили.
Всё. Душ. Холодный. Опять.
Когда я спускаюсь на кухню, на столе уже стоит завтрак — яичница с помидорами, хлеб, и — я не верю своим глазам — новенький электрический чайник. Белый, блестящий, с ещё не отклеенной наклейкой на боку.
Он уже успел съездить в магазин. С утра пораньше. Ради чайника.
В горле почему-то образуется ком, и я стою и смотрю на этот дурацкий чайник так, будто мне подарили кольцо с бриллиантом.
  
— Кнопка сбоку, — раздаётся за спиной, и я подпрыгиваю. Илья проходит мимо меня к раковине, моет руки. — Вода закипит — сама отключится. Справишься, надеюсь? Или инструкцию зачитать?
— Справлюсь, — отвечаю тихо.
— Ну и славно.
И всё. Никаких «пожалуйста», никаких «я подумал о тебе». Купил, воткнул в розетку, объяснил, где кнопка. Как будто это самая обычная вещь на свете.
А у меня внутри от этой обычности почему-то тепло растекается. Медленно так. От груди и ниже.
Мы завтракаем молча. Точнее, я делаю вид, что завтракаю, а сама исподтишка разглядываю его руки. Как он держит вилку. Как перекатываются жилы на предплечье, когда он тянется за хлебом. Вчера ночью эта рука опять лежала поперёк моего живота. Я проснулась среди ночи и минут двадцать лежала, боясь пошевелиться. Не от страха. От того, что если пошевелюсь — он её уберёт.
— Аленёнок.
— А? — вскидываю голову.
— Ты мне сейчас в тарелке дырку просмотришь. О чём думаем?
— Ни о чём, — отвечаю слишком быстро.
— Угу, — тянет с этой своей невыносимой ухмылкой, от которой на щеках проступают ямочки. — «Ни о чём» у тебя на лбу написано. Бегущей строкой. Крупным шрифтом.
— Хватит читать мой лоб! — вспыхиваю моментально. — Это... это вторжение в частную жизнь!
— Статью назовёшь? — выгибает бровь.
Открываю рот. Закрываю. Потому что статьи про чтение по лицу в Уголовном кодексе, к моему огромному сожалению, нет.
— Вот и я о том же, — довольно кивает и поднимается из-за стола.
Козёл. Самодовольный, невыносимый козёл.
И тут я вспоминаю. Его же собственные слова, сказанные вчера утром на крыльце: «Тебе нужно учиться защищаться, Аленёнок». Вот. Вот отличный способ и тему сменить, и... В общем, и тему сменить.
— Ты вчера говорил, что мне нужно учиться защищаться, — выпаливаю ему в спину.
Илья оборачивается. Смотрит с интересом.
— Говорил.
— Ну вот. Учи. Тебе надо — ты и учи.
— Мне надо? — переспрашивает, и уголок его рта ползёт вверх.
— Тебе, — упрямо задираю подбородок. — Ты же сам сказал, что меня в секунду заломали и в фургон засунули. Значит, пока я тут сижу, могу хотя бы научиться... ломать людям что-нибудь. В целях самообороны. Статья тридцать седьмая УК РФ, между прочим, необходимую оборону никто не отменял.
Романов смотрит на меня несколько секунд. Внимательно так. Оценивающе. А потом кивает.
— Вечером. Когда жара спадёт. И надень штаны, которые не жалко.
К вечеру я успеваю сто раз пожалеть о своей идее.
Потому что «тренировка» в моём представлении — это когда тебе издалека показывают, куда бить, а ты повторяешь. А в представлении Романова — это когда...
— Стоишь как шкаф, — он обходит меня по кругу, сложив руки на груди. Солнце уже садится, и его тень падает на меня целиком, накрывая с головой. — Ноги на ширину плеч. Колени мягче. Вес на подушечки стоп. Если стоишь как вкопанная — тебя снесут первым же толчком.
Переминаюсь, пытаясь встать как надо.
— Не так.
Он подходит сзади. Вплотную. И я перестаю дышать, потому что его ладони ложатся мне на бёдра и разворачивают их. Просто берут и разворачивают, как будто я манекен в том сельском магазине.
— Вот так. Чувствуешь разницу?
Чувствую. Только совсем не ту, о которой он спрашивает. Я чувствую его пальцы через тонкую ткань спортивных штанов. Все десять. И жар его тела за своей спиной. И дыхание, которое шевелит волоски на моей макушке.
— Д-да, — выдавливаю.
— Заикаешься, — отмечает спокойно. — Волнуешься?
— Нет!
— Ну-ну. Ладно. Показываю самое простое. Тебя хватают сзади за плечо. Что делаешь?
— Кричу?
— Молодец. А ещё?
— Э-э... вырываюсь?
— Вырываешься, — повторяет он с такой интонацией, что сразу ясно: ответ неправильный. — Аленёнок, ты видела свои руки? Ты ими вырвешься максимум из объятий бабы Вали. Запоминай. Сила тебе не поможет — её нет. Поэтому бьёшь туда, где больно любому, даже самому здоровому кабану. Глаза. Горло. Нос снизу вверх, основанием ладони. Пах. Всё. Это твой арсенал. Остальное — не для твоей весовой категории.
Он встаёт передо мной и постукивает себя пальцем по кадыку.
— Вот сюда. Ребром ладони или костяшками. Давай. Бей.
— В смысле... по-настоящему? — округляю глаза.
— Нет, блять, понарошку. Конечно по-настоящему. С меня не убудет, поверь.
Замахиваюсь. Бью. Моя ладонь встречается с его подставленной рукой — он перехватывает удар так буднично, будто ловит комара.
— Это что было? — интересуется он. — Ты муху отгоняла?
— Я ударила!
— Ты погладила. С такой скоростью ты даже до горла не дотянешься — тебя раньше в бараний рог скрутят. Резче. Не от плеча, от корпуса. Развернись бёдрами. Ещё раз.
Бью ещё раз. И ещё. И ещё. Он перехватывает каждый удар, комментируя в своей манере: «мимо», «медленно», «уже теплее», «вот, уже похоже на что-то, кроме припадка».
Через двадцать минут у меня горят ладони, взмокла спина, а из хвоста выбились волосы и лезут в глаза. Зато удар — я сама чувствую — стал злее.
— Так, стоп, — командует Романов. — Теперь захват. Самое первое, что с тобой сделают — схватят сзади и потащат. Как тогда, у подъезда.
Я невольно вздрагиваю. Перед глазами на секунду мелькает тёмный двор, фургон, ладонь на моём рту...
— Эй, — его голос вытаскивает меня обратно. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись. — Ты здесь?
— Здесь, — сглатываю.
— Вот и оставайся здесь. Для того и учимся, чтобы больше никогда... — он не договаривает. Сжимает челюсть так, что под скулами прокатываются желваки, и продолжает уже другим тоном: — Короче. Хватаю — ты работаешь. Пятка по подъёму стопы, затылком в нос, локтем в солнечное сплетение. Что дотянется, тем и бей. Готова?
Кивнуть я успеваю. Приготовиться — нет.
Потому что в следующую секунду меня сгребают поперёк туловища и отрывают от земли. Его руки стальным обручем сжимаются под моей грудью, спина впечатывается в его торс, и я болтаю ногами в воздухе, как жук, перевёрнутый на спину.
— Работай, — командует над ухом.
Дёргаюсь. Бесполезно. Пытаюсь ударить пяткой — попадаю в пустоту. Извиваюсь всем телом и понимаю с ужасом, что от этих извиваний становится только хуже. Потому что я елозю по нему всей спиной. Всей. Спиной. И его дыхание над моим ухом становится чуть тяжелее.
— Алёна. Я сказал работай, а не танцуй.
— Я... п-пытаюсь!
— Плохо пытаешься. Локоть. Где твой локоть?
Локоть. Точно. Бью локтем назад — и на этот раз попадаю во что-то твёрдое. Хватка на секунду ослабевает — ровно настолько, чтобы я успела вывернуться и отскочить на два шага, тяжело дыша и сдувая с лица налипшие волосы.
— Ну вот, — Романов потирает бок и смотрит на меня с чем-то подозрительно похожим на одобрение. — Уже не безнадёжно.
И от этого «не безнадёжно» я расцветаю так, будто мне вручили красный диплом. Господи, как мало мне надо.
— Ещё раз, — требую я.
— О как. Понравилось?
— Хочу закрепить материал.
— Отличница, — хмыкает он. — Ладно. Последнее на сегодня. Что делать, если тебя уже уронили.
— Уронили?..
Договорить я не успеваю.
Мир резко кувыркается. Подсечка — мягкая, аккуратная, я даже испугаться не успеваю — и я лечу спиной на траву, а он падает сверху, в последний момент придержав мой затылок ладонью, чтобы я не ударилась головой.
  
Трава холодная и влажная от вечерней росы. А он — горячий. Он нависает надо мной, удерживая мои запястья прижатыми к земле над головой, и его колено вклинивается между моих ног, и...