Промышленная революция (СИ)

— Нужно было сразу идти в штыковую! — резко, с вызовом ответил князь Михаил Михайлович Голицын.
Было видно, как у старого вояки ходят желваки. Он принимал всё происходящее слишком близко к сердцу, его щеки налились багровым румянцем то ли от мороза, то ли от гнева. Казалось, этот экзамен на заснеженном поле сдает не безымянный преображенец с заевшей фузеей, а лично он, фельдмаршал Голицын, перед лицом государя и перед всей Россией.
  
— Да, вот с этим я с тобой, фельдмаршал, полностью согласен, — примирительно кивнул я, не желая загонять его в угол. Время для штыковых атак еще придет. — Нужна скорая штыковая, причем не давая возможности и времени для противника отдать приказ о залповой стрельбе. Если вперед рванут гвардейцы, то и смутят врага и могут успеть добраться до неприятеля до того, как вторая шеренга станет стрелять.
Я выждал еще минуту. Когда большинство измотанных солдат первого ряда всё-таки загнали пули в стволы, лязгнули замками и показали изготовку к бою, я поднял руку, останавливая это мучительное зрелище.
— Пройдемте, господа. Посмотрим на результаты стрельб, — скомандовал я.
Настроение у меня было на удивление приподнятым. Да и здоровье сегодня не подводило. Я поймал себя на мысли, что пока я не думаю о своих хворях и занимаюсь делом, жизненные силы ко мне возвращаются. А желание работать только возрастало.
Спрыгнув с подножки саней на крепкий наст, я с удовольствием ощутил, как уютно ногам. Я был одет не по протоколу, зато по уму: в простые, но невероятно теплые валенки поверх толстых шерстяных носков. И сейчас, не обращая внимания на переминающихся в щегольских ботфортах и мерзнущих сановников, я весьма бодро зашагал по снежному полю в сторону расстрелянных соломенных шведов. Голицын, Миних, Остерман и остальные сенаторы, тяжело дыша, потянулись следом.
Я Государь в валенках! Это уже эксцентрично.
Сделав шагов двадцать по нетронутой целине снежного покрова, я вдруг перестал слышать за спиной хруст чужих шагов. Поняв, что свита безнадежно отстает, я остановился и обернулся.
Картина, представшая моим глазам, стоила того, чтобы приехать в эту морозную глушь. Лучшую комичную сцену не поставить ни одному режиссеру. И был бы я менее сдержанным, ржал бы громче, чем тот жеребец из конного сопровождения, что сейчас рядом со мной, охраняют.
— Ну же, господа! Отчего же вы так смущаетесь и не догоняете государя своего? — громко, с явной издевкой окликнул я барахтающихся в снегу сановников.
В огромных тяжеловесных лисьих и медвежьих шубах, подбитых толстым мехом собольих воротниках, передвигаться по зимнему полю оказалось сущим мучением. Снега здесь было, может, и не по колено — недавняя оттепель успела немного осадить наст, — но чуть выше щиколотки нога проваливалась стабильно.
А главной бедой министров была их обувь. Изящные европейские туфли, которые от парадных солдатских и офицерских башмаков отличались разве что более тонкой выделкой кожи, работой дорогого заморского мастера да богатым украшательством из серебра и золота. Фасон же был один и тот же — узкий, низкий, с щегольской медной или серебряной пряжкой и на каблуке.
И вот сейчас эти изящные туфли, под которыми скрывались лишь тонкие шелковые чулки, безжалостно утопали в снежном покрове. В скором времени вынужденная погоня за императором обернулась для высших вельмож империи чередой весьма комичных эпизодов.
Вице-канцлер Остерман, запутавшись полами неподъемной шубы, не удержал равновесия и нелепо завалился в снег. Причем рухнул он почти навзничь, рефлекторно выставив руки вперед. Тонкие запястья по самый локоть ушли в сугроб, а следом за ними Андрей Иванович прямо своим умным, лисьим лицом с размаху окунулся в белоснежный, обжигающе холодный пух.
Сухопарый и рослый Миних, как человек военного и инженерного склада, попытался подойти к проблеме рационально. Он вышагивал словно гигантская цапля: высоко, чуть ли не до самой груди задирал колени и далеко выкидывал ногу вперед, при этом комично растопырив руки в разные стороны, чтобы поймать баланс на скользком насте. Под снегом все же было скользкая корка.
И лишь князь Голицын по-настоящему удивил. Он резко выделялся из этой толпы нелепо семенящих и падающих людей. Сцепив зубы, не обращая внимания на набившийся в туфли снег, фельдмаршал упрямо пер вперед, как ледокол, почти не отставая от меня. Старая армейская закваска давала о себе знать.
Я стоял, опираясь на трость, и ждал. Уверен, что пока эта процессия, пыхтя и отплевываясь от снега, добрела до расстрелянных мишеней, я мысленно получил в свой адрес не один десяток самых изощренных проклятий. Или государя боятся хаить даже в уме?
Когда запыхавшиеся, раскрасневшиеся и злые сановники наконец сгрудились вокруг меня, я позволил паузе затянуться, чтобы они могли отдышаться и прочувствовать замерзающие ступни.
— Господа, — заговорил я ровным, уже лишенным всякой иронии тоном, — смею заметить, что наши с вами солдаты обуты ровно в такие же башмаки, что и вы. Разве что кожа погрубее, да вместо шелковых чулок — суконные обмотки. Им точно так же, до кровавых мозолей и обморожений, приходится месить этот снежный покров. А ведь зима — не повод отменять войну. Мы должны быть готовы воевать в любых условиях.
Я обвел взглядом посиневшие лица своих министров.
— А теперь представьте, что вместо снега под ногами — осенняя распутица. Грязь по колено. Разве в этих туфлях станет сильно легче? Если по размокшей дороге пройдет авангард с обозами, во что превратится этот тракт для основных сил? И уж тем более для арьергарда? Люди будут оставлять башмаки в грязи, натирать ноги до кости, отставать и падать.
Я подошел вплотную к продырявленному пулями соломенному чучелу, похлопал его по плечу.
— То же самое касается и самого сражения. Если по полю пройдет неприятельская конница, да хотя бы и наша собственная, взобьет землю копытами в кашу — пехоте в таких башмаках выстроиться в ровную линию и удержать строй будет физически невозможно. Они будут скользить, падать и подставляться под штыки!
Я специально затеял эту жестокую, наглядную демонстрацию. Я физически ощущал, что сейчас, когда у них самих нестерпимо ломит от холода пальцы ног, мои слова имеют тысячекратно больший вес, чем если бы я распинался об этом в теплом, освещенном тысячами свечей Тронном зале Зимнего дворца.
— Держи голову в холоде, а ноги — всегда в тепле! — жестко отчеканил я. — Запомните это, господа. Большинство болезней в армии идет от ног. И я сейчас говорю не только о банальной простуде. Я говорю о гангрене! После обморожений она не просто вероятна — она косит людей сотнями. У меня на столе лежат сводки: наши санитарные невозвратные потери, списываемые на обморожения и гниение ног только по недосмотру и скудоумию интендантов, порой сопоставимы с потерями от вражеского огня! Нам нужна зимняя, суровая обувка. Такая, чтобы мне плевать было, насколько не по-европейски и не парадно выглядят в ней бойцы. Мне жизненно важно, чтобы ноги у моего солдата были в тепле!
Конечно, глубоко внутри себя я прекрасно осознавал некоторое лукавство своей речи. Справедливости ради, я не мог сказать, что кроме башмаков в армии ничего нет. У тех же гвардейцев имелись тяжелые, высокие сапоги с широкими раструбами.
Но именно здесь и крылась бюрократическая загвоздка, настоящая диверсия против здравого смысла. По уставу — впрочем, не так давно завизированному мной же — в этих теплых сапогах с раструбами разрешалось ходить исключительно в дальних походах или стоять в ночных караулах. Во всё же остальное время, будь то строевые смотры, повседневная гарнизонная служба или лагерный быт, солдату предписывалось носить те самые проклятые легкие башмаки с медной пряжкой. И эту самоубийственную дурь, въевшуюся в армейские регламенты ради красивого шага на плацу, нужно было выжигать каленым железом. И прямо сейчас.
  
Ведь если рассуждать здраво: разве обычные, не утепленные кожаные сапоги являются хорошей обувью для нашей суровой зимы? Тоже нет. Кожа стынет на морозе, превращаясь в колодки. Сколько ты туда ни напихай сукна да портянок — всё едино, особого тепла не добьешься, только ногу сдавишь так, что кровь перестанет циркулировать.