Промышленная революция (СИ)

— Мы сейчас с тобой пообедаем, а потом я заберу тебя с собой, — твердо сказал я, поднимаясь на ноги. — Но сначала ты сейчас же пойдешь со своими мамками в спальню и переоденешься в то, в чем тебе удобнее и свободнее всего дышится. Долой корсеты! Самое главное для меня — это твое здоровье. А уж красотой тебя Господь и так наделил с лихвой. Будь ты хоть в самом простом полотняном платье, всё равно будешь выглядеть как первая красавица империи!
  
Женщина — пусть пока еще совсем юная, но всё-таки истинная женщина! — услышав такой комплимент от сурового отца-императора, очаровательно смутилась и скромно опустила глазки в пол.
А потом Наташа подалась вперед, изо всех сил обняла меня, звонко поцеловала в небритую щеку и прижалась всем своим дрожащим, худеньким тельцем:
— Я люблю вас, батюшка!!!
И разве существуют на всем белом свете более важные слова для мужчины, чем эти, сказанные его ребенком?
От автора:
Никакой магии. Только цинизм, медицина и кризис-менеджмент в корсете. Она выжила назло врачам XIX века, теперь придется построить дом и губернию по своим правилам.
 https://author.today/reader/551606
  
Глава 14
 
Петербург.
27 февраля 1725 года.
— Отныне я учреждаю Государственный совет при императоре российском, — произнес я. — И новые преобразования нынче примем, кои к исполнению обязательны под страхом смерти.
Мой голос прозвучал не особо торжественно. Скорее даже буднично, сухо и по-деловому. Я обвел тяжелым взглядом замерших за длинным дубовым столом людей. Никто не шелохнулся, лишь тревожно заскрипели кожаные спинки тяжелых кресел. Между прочим таких дорогих, что я дал себе зарок к уже к лету открыть фабрику по производству мебели.
Нужны были и дорогие кресла, и стол новый, который готовили аж десять дней. Между прочим, он покрыт стеклом. Вспомнилось мне, как на заре моей профессиональной деятельности такие встречал. Очень удобно было положить под стекло важный документ, и он не мнется, не теряется, всегда на виду. Так что не на всем протяжении стола стекло, но у меня, во главе, такое новшество есть. И думаю, что я породил моду на такое новшество.
Горели сотни свеч, сгорали вместе с ними десятки рублей, между прочим. Но в этот раз меня подобное не беспокоило, ведь и событие нетривиальное, далеко не рядовое. Сегодня я собрал здесь, в Тронном зале костяк моей команды, тех, кто будет двигать дальше системообразующие, как я надуюсь, что глубокие и продуманные реформы.
— Запомните сегодняшний день! — торжественно говорил я. — Сегодня состоится первое заседание Государственного Императорского Совета.
Я учреждал своей волей этот институт государственного управления — высшего совещательного органа при императоре, который, кроме всего прочего, наделялся правом законодательной инициативы. По сути, перед оторопевшими сановниками сейчас рождалось то, что в другой, известной мне реальности лишь в девятнадцатом веке попытается осуществить великий законотворец Михаил Михайлович Сперанский.
Нет, это не было шагом к ограничению самодержавия. Моя власть оставалась абсолютной. Скорее, это была своеобразная Боярская Дума, но вылепленная на совершенно иной лад, завернутая в другую обертку и полностью лишенная своей главной гнилой основы — сословной спеси.
Социальная лестница, появившаяся с правлением Петра Великого должна не просто продолжиться, но и углубиться. И я еще буду думать, как сделать, чтобы эти возможности взобраться на верх не были завязаны только на мне.
А сейчас, здесь, за этим полированным столом, не было тех самых бояр, которые еще совсем недавно кичились длиной своих бород и древностью родов. Передо мной сидели чиновники высшего ранга, государственные винтики, и далеко не обязательно это были светлейшие князья или утонченные отпрыски столбового дворянства. Я бы даже сказал напротив: состав этого Совета был своего рода тихой революцией. Я собрал вокруг себя людей, многие из которых своим происхождением не могли похвастаться от слова «совсем».
Руководствовался не тем, что хотел принизить знатные рода, нет. Но князь, у которого многие поместья… Ему царская служба нужна, может он и ответственным быть. Но огня, голода до свершений такие сановники как правило не имеют. Они не зависят целиком и полностью от того, что служат, у них кормовая база иная. Мне нужны были изголодавшиеся, лично преданные волки.
Хотя тот же Михаил Михайлович Голицын, один из всех, из четырех ветвей этого рода, привлеченный мной в Государственный Совет был знатен. Был бы жив Борис Шереметев, и он тут был бы. Но, увы… Не был бы Долгоруков таким хитрованом и откровенным заговорщиком… Если бы да кабы… По факту сейчас большинство из моей команды не сильно то и знатного происхождения.
Мой взгляд скользнул по лицам.
Вот Антон Мануилович Дивьер. Глава Тайной канцелярии. Сидит прямо, как натянутая струна, черные, как маслины, глаза смотрят умно, цепко, с легким прищуром. Разве его назовешь знатным? Бывший португальский юнга. Если уж учитывать отношение к еврейскому происхождению в просвещенной Европе как к недостатку, то вот он — этот «недостаток» сидит по правую руку от меня во плоти, управляет ведомством, которое многое может и держит в ежовых рукавицах весь уголовный и чиновный люд.
Рядом с ним, тяжело опираясь на столешницу пухлыми руками, замер Петр Павлович Шафиров. Еще одна блестящая голова с еврейскими корнями. И вот почему так? Думаю, что дело не в нации. Русских же, или немцев, у меня в команде куда как больше.
Шафиров, недавно прибывший из ссылки, чудом избежавший плахи, он был немедленно выдернут мной из опалы и с ходу включен в самую тяжелую государственную работу. В его умных, чуть навыкате глазах сейчас читалась сложная смесь невероятной усталости, благодарности и холодной, змеиной расчетливости лучшего дипломата империи. Надеюсь, что это так и я не ошибся. Помню по истории, что может и не восторженно о нем отзывались историки, но в целом образ был положительным. Вот и посмотрим.
Пока, как с ним поговорил, как понял, что веду беседу с умным, но в большей степени, наверное, прозорливым и находчивым человеком… такой должен быть рядом со мной.
Или, взять к примеру, нынешнего исполняющего обязанности президента Адмиралтейств-коллегии Корнелиуса Крюйса, так же присутствующего здесь. Старый морской волк с обветренным, задубленным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Можно ли его назвать человеком благородного происхождения?
Ни в коем разе. Половина Европы и вовсе считала его бывшим корсаром, пиратом на службе голландской Ост-Индской компании, да и имя его при рождении было другим — Нильс Олуфсен. Кстати, с той же стези и Остерман вышел.
И да, мне пришлось отстранить графа Федора Матвеевича Апраксина от руководства всеми флотскими делами. Предлог к этому был самый благовидный и, к несчастью, правдивый: старик слег. Я так думаю, что, говоря языком моего времени, у него случился обширный инфаркт.
Тяжелейший сердечный приступ чудом удалось купировать — спасибо лекарям, — но не без последствий. Теперь некогда грозный генерал-адмирал слаб, бледен и едва передвигается по собственному дому, шаркая ногами.
Я искренне сочувствовал своему старому другу. Именно так, я чувствовал к Апраксину и привязанность и благодарность, что было удивительно, понимая дебелый характер Петра. И то, что он, словно бы и не любил никого, кроме только что Меншикова. Конечно я о любви иного порядка, которое сродни уважению. В этом времени, между прочим, любовь к женщине — понятие в меньшей степени определяющее слово «любовь», чем к Отечеству, или к соратником.
  
Но флот — это стальной хребет империи. Он требует столь пристального, жесткого и активного внимания, что сентиментальность здесь сродни государственной измене. Туда бы вообще поставить кого-нибудь молодого, голодного до побед и злого, но пока таких не находилось.