Промышленная революция (СИ)

Затем я взял свой императорский кубок — тяжелую серебряную чашу, богато украшенную россыпью рубинов и сапфиров. Но прежде чем пригубить, тут же легким кивком дал отпить из него кравчему-дегустатору. Этот невзрачный, молчаливый человек неотступно находился неподалеку и привлекался каждый раз, чтобы надкусывать любую еду, которую я беру, и отпивать с тех кубков, которые я собираюсь осушить. Береженого Бог бережет. На кухне работала группа гвардейцев, они же следили, чтобы ничем не посыпали канапе по дороге. А тут напиток, мало ли…
  
Убедившись, что с дегустатором всё в порядке, я медленно, с достоинством поднялся со своего трона. Музыка стихла. Разговоры оборвались. Как же такое веселье да без тоста от самого императора?
— Подданные мои! — зычным, раскатистым басовитым голосом начал вещать я, величественно выйдя в самый центр тронного зала. Звук моего голоса гулко ударился о сводчатый потолок.
В ту же секунду по обе стороны от меня, словно из-под земли, выросли двое плечистых гвардейцев Преображенского полка. А чуть позади неслышно скользнула моя личная «тень» — офицер охраны, чья голова сейчас безостановочно крутилась на все триста шестьдесят градусов, а цепкий взгляд хищной птицы высматривал и оценивал каждого из присутствующих, контролируя малейшее движение рук в толпе.
Да, скорее всего, многим моим подданным сегодня покажется, что государь стал слишком уж подозрителен и чрезмерно беспокоится о своей безопасности. Но пусть лучше им это кажется! Пусть лучше они видят эту настороженную стену штыков, чем у кого-то в пьяной или отчаянной голове вдруг созреет мысль, что есть реальная возможность при желании пронести в рукаве нож, подойти незамеченным к императору и безнаказанно всадить лезвие в царственную тушку. Страх — отличная прививка от измены.
— Я пью за Отечество наше русское, вверенное мне Богом! — раскатисто начал я, и мой голос ударился о высокие своды залы, заставив пламя в тысячах свечей тревожно дрогнуть.
Толпа замерла. Я обвел взглядом сотни обращенных ко мне лиц: настороженных, льстивых, испуганных, преданных.
— Нынче я знаю это наверняка. Я видел это и слышал, когда был при смерти, когда стоял одной ногой за гранью! — Я намеренно возвысил голос, добавляя в него мистической хрипоты. Придворные затаили дыхание. — Я знаю, что Россия хранима Пресвятой Богородицей, а православие есть суть истинная вера. Та наша вера дедов и прадедов, которая должна быть благосклонна к другим, возвеличиваться над всеми, но не карая инакомыслие огнем и мечом, а лишь словом, делом и праведными поступками своими во благо церкви православной и Отечества нашего завлекать и инородцев, и иноверцев в ряды наши!
Я выдержал паузу. В наступившей абсолютной, звенящей тишине было слышно лишь шуршание тяжелых шелков да чье-то сбитое дыхание. Мое заявление было смелым, ломающим привычные устои.
— Там, за гранью, видел я слёзы Пресвятой Богородицы… — мой голос вдруг упал до доверительного полушепота, который, однако, был слышен в каждом углу залы. — Она плачет оттого, что русский народ разъединён. Что страшный раскол случился у нас… И я пока не знаю, что с этим делать. Но я призываю раскольников — может, они и узнают в своих лесах о моём призыве — чтобы покаялись они. И я призываю церковь, иерархов наших, чтобы проявили милосердие! Русский народ не должен быть расколот. Русский народ должен быть единым, как монолитная гранитная плита, которыми мы нынче мостим набережные Невы!
Я сделал еще одну, более долгую паузу, вслушиваясь в густую тишину, впиваясь взглядом в побледневшие лица присутствующих архиереев и вельмож. Пусть переваривают. Пусть осознают смену курса.
— Я пью за вас! — вновь возвысил я голос, поднимая тяжелый кубок. — За тех, кто честно ведёт дела свои. Кто служит мне, не воруя из казны, а не покладая живота своего радеет за Отечество наше. Я верю, что такие люди есть у нас. На самодержавии, на православной церкви, и на них и держится Россия!
Сказав это, я одним махом сушил свой кубок. Затем медленно, театрально перевернул его вверх дном, показывая всем, что там не осталось ничего. Лишь несколько одиноких, густых капель гранатового сока, который я пил вместо губительного для моего здоровья вина, сорвались с серебряного ободка и, словно капли свежей крови, разбились о натертый до блеска паркет.
— Виват императору! — вдруг истошно, с надрывом прокричал кто-то из толпы.
Я даже не успел заметить, кто именно это прокричал. И домашней заготовкой моей охраны это точно не было. Поэтому мне стало безумно интересно потом по своим каналам узнать, кто же этот сообразительный подданный, нашедший правильные слова и ставший первым в обрушившейся череде последующих оглушительных прославлений моего имени. Зала взорвалась криками «Виват!», потонув в овациях.
— А нынче столы ломятся и ждут вас! — сказал я.
Ох и не просто же придется слугам, чтобы рассадить всех на столы. Но еда была везде, где только пространство оставалось. Даже в анфиладе, в проходах.
Мы с семьей присели за главный стол, который быстро вынесли и поставили по центру тронного зала. Здесь же были места для Остермана, Бестужева, Миниха, Девиера, иных придворных, самых близких ко мне. Даже и Нартов приглашен за этот стол. Ну и… Кантемиры, брат с сестрой. Брат, как наставник моего внука, а Маша… Как Маша…
— Господа, дамы. Сперва-наперво, испробуйте вот это! — сказал я и указал на два салата.
Каких же? Конечно, это сельдь под шубой и то, что в покинутом мной будущем называли Оливье.
Выпученные глаза удивление и чуть ли не слезы, что придется отраву есть, или помои свиные. Так что пришлось мне нарушить правильное питание.
— Вилкой, господа, вилкой, без стеснений! — сказал я, показывая пример, как можно и нужно есть салаты, вкуснейшие и только для людей из будущего кажущиеся простецкими.
А сейчас это такое кушание, блюдо, что никто и не понимает, что подобное еще и есть можно. Ну не принято на Руси что-либо смешивать, совсем не принято, если это только не похлебки.
Я съел… Боже… это было великолепно. Наверное, окунулся в детство, в Новый год…
Что-то приближенные к моему столу люди рассмотрели эдакое. И пока я закрывал глаза от удовольствия, ловя каждый оттенок вкуса (а те, кто вынуждено на правильном питании меня поймут), пока наслаждался, моему примеру последовали и другие.
Вкус майонеза таков, что его еще нужно распробовать. Не всем пришелся по вкусу соус. Но ели… и чем больше, тем быстрее опустошались сперва тарелки, поставленные перед едоками, а после и большие салатницы, где лежала добавка.
— Картоха! — воскликнул я, когда принесли вареный картофель с укропом и политым топленным маслом.
Сам уже не хотел есть… пришлось. Ибо здесь и сейчас именно я выступал в роли дегустатора. Что? Не жалко императора? Пусть он попробует, а как не окочуриться, то и мы?
Но эту мысль я не стал озвучивать. Пусть едят. Сейчас решается в том числе и судьба картофеля. Пусть сперва распробуют, потом выйдет трактат о выращивании овоща и что с ними можно и нужно делать. Так что не вижу причин, почему этот овощ не начнет свое триумфальное шествие.
В иной истории были даже бунты против картошки… Почему? Бог весть. Может из-за недостатка просвещения и рекламы?
— Нынче картофель, потат, объявляю называть «царским овощем». Сие любимое мое кушание, — провозгласил я и…
Блюда с картофелем были разметены на минуту. Всем, вдруг, «по нраву пришлась» картошка. Вот так вот…
Я пробыл на приеме ещё три долгих, изматывающих часа. Шум, духота от тысяч свечей, густые запахи пудры, пота и кельнской воды давили на виски. Спина гудела, ноги налились свинцом. Наконец, совершенно обессиленный, но, конечно же, ни единым мускулом не показывая вида, я решил, что пора отправляться спать. Император уходит не тогда, когда устал, а когда сам посчитает нужным.
  
Пробираясь сквозь расступающуюся, кланяющуюся толпу, я направился к той, кого высматривал весь вечер.
— Сударыня, не будете ли вы столь благосклонны ко мне… составить компанию? — негромко спросил я, останавливаясь.