Промышленная революция (СИ)

Они покрывали желудок толстым слоем жира, чтобы смертельные дозы алкоголя не усваивались мгновенно и можно было хоть как-то удержаться на ногах. И такое, по сути, противоядие, думаю даже спасало жизни придворным, ибо как я уже знаю, пили до падения навзничь.
Я, признаться, когда узнал об этом, просто содрогнулся. Как, какими лужеными глотками можно было вливать в себя целый штоф водки⁈ Штоф! Больше литра в одно горло под хохот государя и улюлюканье толпы. Даже если тогдашняя хлебная водка была на десяток градусов слабее той, к которой я привык в будущем, это всё равно был верный путь к циррозу и безумию. Ну не привык… я-то не выпивоха и никогда им не был. А вот в дорогом алкоголе толк, как думаю, знаю.
  
— Можешь передать двору, Мария, — отсмеявшись, жестко добавил я. — Масло нынче могут намазывать на хлеб. Спаивать своих министров до свиного визга я не собираюсь. Мне нужны их работающие мозги, а не их блевотина на дворцовом паркете.
— Мне не поверят… А ты, государь, хочешь показать двору мою полезность и сделать так, чтобы я заслужила тем самым уважение? — догадалась она.
— Может быть… Ты только шепни нужным людям, что пьянствовать на грядущей ассамблее будут только те, кто сам этого захочет. А кто опоздает — тому в горло воронку вставлять не будут и «Кубком Большого Орла» штрафовать не станут. Но передай и другое: на глаза мне опоздавшим лучше вообще не показываться.
Мария чуть приметно улыбнулась, оценив изящество политического хода: я давал ей возможность принести высшему свету самую радостную весть за последние годы, тем самым укрепляя ее личный авторитет.
— Ну все… пойду я, — сказал, словно бы оправдался.
— Да, конечно, ваше величество.
Подошел к двери, сам ее открыл. Не поворачивался, но словно бы послышался тихий плачь Марии. Нет, показалось.
Пройдя небольшую анфиладу дворца, дав себе зарок быстрее начать строительство нормального императорского жилища, я остановился у дверей в столовую.
— Ваше величество, — сбоку раздался голос.
Двое гвардейцев не пущали…
— Дайте господину Девиеру пройти, — сказал я, и добавил: — благодарю за службу, братцы. Все верно. Окромя меня, государя, нет на вас указа.
Специально акцентировал на этом. Ни у кого не должно быть иллюзий, что ко мне можно врываться, и что гвардейцы не остановят.
— Говори! — потребовал я, когда Антон Мануилович приблизился.
Исполняющий обязанности главы Тайной канцелярии был взволнован. Переминаясь с ноги на ногу, он, не бывший рослым человеком, никак не мог так подобраться ко мне, чтобы иметь возможность шептать на ухо.
Я огляделся. Кроме лакея, двух гвардейцев и Корнея, иных, кого мог бы смущаться португалец Девиер, не было.
— Говори! — потребовал я.
За дверьми слышался разговор и, судя по всему, Елизавета что-то высказывала Петру. Эта может так наговорить, что я потом и не расхлебаю.
— Ваши враги… те, о которых мы говорили… они решились на убийство, — заговорщицким тоном сказал Девиер.
— Да? И это все? — сказал я.
— Но… Ваше величество… убить…
— Господин Девиер, ты об этом знаешь, уже и я знаю… Разве не придумаем, как решить? А вот ежели я нынче не войду в столовую и не урезоню… не успокою свою дочь, которая издевается над Петром, то империя может получить… Но это тебя не так и касается. Работай! — сказал я и резко открыл двери в столовую, где Лиза в прямом смысле дралась с Петром.
  
Глава 5
 
Петербург.
8 февраля 1725 года.
— Что происходит? — спросил я, входя в столовую. — Лиза! А-ну отойди от Петра!
Но та вцепилась в волосы наследника и тягала его с остервенением. Петр сидел на стуле и только чудом еще не упал.
— Корней! Реши! — строго сказал я.
Он быстрее доберется до эпицентра энергетического взрыва.
Тут же Петр развернулся и оттолкнул Лизу. Сопротивляется? Уже хорошо. А то как-то быть битым девчонкой — так себе история для мужчины, еще и наследника Престола Российской империи.
Корней подскочил и охватил Лизу, оттаскивая от наследника Трона. Да так… за ее выдающиеся формы. Та тут же отпустила Петра, встала, как вкопанная. Чеботарь понял, что не за те места схватился и даже… Ну словно дети. Корней покрылся краской. Елизавета же так на него смотрела…
— А-ну, хватит! Лиза, Бутурлина отправляю по-дальше от тебя, так ты на Чеботаря глаз метишь? Его тоже отправить? — сказал я. — Постеснялись бы герцога.
Дочь только фыркнула, но вот Корней тут же собрался и отошел от моей златовласой дочурки предельно по-дальше, даже нелепо ударился о стену, но… не прошел сквозь нее.
— Я ничего не видеть, — отозвался весело голштинец и продолжил не отсвечивать, лишь с интересом наблюдая за развязкой спектакля.
— С чего все началось? — спросил я у Лизы, как у старшей.
Она посмотрела на Петра, тот, как щенок скулящий, безмолвно просил не говорить, что произошло.
— Прости, батюшка, — после паузы, когда Лиза переглядывалась с Петром, стала говорить златовласка. — Ничего такого и не было. Я виновная. Но ты меня же, Полтаву свою, не осудишь? А я покорной буду.
Я улыбнулся. Вот такие моменты больше говорят о том, что зарождаются некие нити, скрепляющие семью, чем тысячи слов и уверений. Не сдать своего… племянника, не выдать свою тетку. И Наталья сидит, как в рот воды набрала, Анна смотрит на всех иных и тоже отказывается нарушить коллективную договоренность, молчит.
Я узнаю, что произошло, обязательно, интересно же. Да и догадываюсь. Мне уже докладывали, что Петр облизывается на Лизу. Еще и полового созревания не случилось у парня, а туда же. На тетку смотрит. Впрочем, в иной реальности ведь было такое.
— Замуж нужно тебя, Лиза, быстрее отдать, — сказал я, потом обратился к остальным: — мы есть будем? Я голодный. Да и есть еще о чем поговорить.
Сегодня у моего внука, цесаревича Петра Алексеевича, был полноценный учебный день. И я решил воспользоваться моментом: не просто заслушал отчет о том, какой урок собирались преподать наследнику престола, но и жестко внес в него свои коррективы. От латыни и богословия я потребовал перейти к точным наукам, но сделать упор на историю. Экономику и менеджмент, как и психологию управления, как я ее понимаю для императора, сам внуку преподам. Но математика — царица наук.
Пока была вторая смена блюд и должны были подать кашу, по моему рецепту, гурьевскую, решил проверить наследника, как он усваивает науки. Ну и тему разговора нужно было сменить.
— Дважды два! — бросил я прямо за обеденным столом, глядя на жующую физиономию Петруши.
— Четыре! — радостно и с набитым ртом отчеканил он.
— Семь помножаем на восемь, — не дав ему выдохнуть, выпалил я следующий вопрос.
И… наследник поплыл. Глаза забегали. Великий князь откровенно «слился», мучительно силясь вспомнить ответ. Сидящая рядом сестренка, Наташа, тут же склонилась к нему и начала спасительно шептать цифры на ухо, но я осадил ее строгим, тяжелым взглядом. Замолчала.
Да, основа основ — это таблица умножения. Я, человек из будущего, с немалым удивлением для себя узнал, что именно в этом веке и именно моим предшественником в этом теле, Петром Великим, в России была впервые введена эта самая таблица Пифагора. Только при нем страна окончательно перешла с громоздких буквенных обозначений на нормальные арабские цифры.
Какую бы дичь ни творил прежний хозяин моего тела, но для меня — человека, искренне любящего математику и считающего, что любое государственное дело можно просчитать при помощи цифр, таблиц и схем — одно только это делает Петра по-настоящему Великим. Переход на цифры и основание Академии наук, куда вот-вот приедет уже приглашенный профессор Леонард Эйлер, — это фундамент.
  
Хотя скотина он, Петр, если честно, редкостная.
Стольких людей сгноил, замучил, обидел — порой ни за что, вопреки всякому здравому смыслу. И самое страшное — я ловил себя на мысли, что и сам уже готов точно так же карать и казнить.