Скопа Московская (СИ)

Конечно, многие дела начинают с молитвы, но чтобы вот так перед иконами Символ Веры читать, такого в памяти князя Скопина на нашлось. Значит, сделано намеренно, неужели считают меня посланцем сатаны, который от святой молитвы и икон рассыплется пеплом. Вполне может быть. И это тоже нужно использовать против Дмитрия. Уверен, идея была его.
Закончив чтение, царь вернулся на трон, и наконец обратился ко мне.
  
— Доколе же ты, князь, будешь противиться воле моей? — вопросил он. — Или желаешь уехать к себе в имение, но с опалой?
— Если куда и ехать мне, государь, — ответил я, — то только в Можайск, к войску. Там моё место.
— Ты же говоришь, что здоровьице не позволяет тебе в имение ехать, а уже в войско рвёшься, князь-воевода, — снова встрял Дмитрий.
— Ещё когда к постели прикованный лежал, — на сей раз я снизошёл до ответа царёву брату, — то говорил государю, что прикажет он я себя к седлу привяжу и поеду.
— А я говорил, что не надобно жертв таких, — отрезал царь. — Ты ещё нужен будешь мне и державе, когда я повелю.
— Так вели сейчас же отправиться мне в войско и готовить его к выступлению на Смоленск, — заявил я. — Лишь этого приказа жду от тебя, государь.
— А иной, выходит, не исполнишь? — тут же спросил Дмитрий.
— Исполню, но не приму. Пока ещё я твой воевода, государь, мне и вести войско на Смоленск.
— Брат мой Дмитрий пойдёт воеводой, — отказал царь, — покуда ты здоровье поправлять станешь.
— Дмитрий тебе, государь, накомандует, — усмехнулся я. — Он тебе обещал вторые Добрыничи, а под Болховом его литвинский воевода Рожинский разделал под орех. Двести сотен душ потерял Дмитрий тогда. У Рожинского меньше в войске было.
— Зато наряд[2] спас!
— Пушки, что Рожинскому не достались сразу, в Болхове он получил, когда ты, княже, в Москву сбежал. Брата на свадьбе хулить.
Я бил размашисто и сильно, ниже пояса. Целил не в Дмитрия, он ничто без царя, а в самого государя. Всякое слово дурное о брате его нацелено было в Василия, чтобы он перестал хоть на миг слушать своего не особо умного зато верного и преданного что твой пёс братца.
Тут Дмитрию нечего было сказать. Я ударил метко, и попал куда надо. Хулительные речи во время свадьбы царя с княжной Буйносовой-Ростовской, с которой он был помолвлен ещё при самозванце, Дмитрий и впрямь говорил при всём честном народе. Бездетный брат на троне как нельзя лучше устраивал Дмитрия Шуйского, царёва конюшего и фактически наследника престола, но куда лучше брат не просто бездетный, но ещё и вдовствующий. И потому потерпевший страшное поражение Дмитрий, увидев, как его положение становится всё более шатким, а шансы наследовать трон после брата начинают уменьшаться, потерял голову и весьма нелестно отозвался о царёвой свадьбе. Мол, не ко времени жениться, когда кровь русская льётся. И это посеяло зерно сомнения в душу Василия, мастера заговоров, который до конца не доверял никому, даже родному брату. И эту искру подозрения я сейчас раздувал.
Вот только не один я такой умный был в царёвых палатах.
— Я может и говорил государю правду, как видел её, да не лгал никогда, клятвы не преступал и воровских послов не отпускал, — выложил на стол свою козырную карту Дмитрий.
Аргумент сильный, почти убойный. И мне было что на него возразить.
— Не хотел я лить кровь православную, — ответил я. — Воровскую грамоту при всём народе порвал, а посланников ляпуновских велел гнать прочь.
— А должен был в железа заковать да на Москву в той грамоткой отправить!
— Нет у нас сил, государь, ещё и с Рязанью тягаться, — обратился я прямо к царю. — Ляпунов там сидит крепко, народ его уважает, дворяне да дети боярские за него горой. Если б я его послов отправил к тебе в железах, ты, государь, меня бы против Рязани и двинул, а саму Рязань воровским городом объявил. Тогда бы и город, и воевода или к ляхам или к вору переметнулись. Один урон от того власти твоей, государь.
А это уже Дмитрию, да и самому царю крыть нечем. Терять Рязань, да ещё и своими руками её вору калужскому или ляхам отдать, этого себе царь Василий позвонить не мог. И без того под ним трон шатается.
— Мнимый, выходит, недуг твой был, — снова заговорил царь, — раз в войско уже наладился.
— Чтобы домой ехать, здоровье поправлять, подлинный, — ответил я, — а чтобы службу править — мнимый.
— И что же, хоть сейчас готов в Можайск ехать? — спросил царь.
— Дай приказ, прямо отсюда с парой дворян своих поеду, — заверил я, и ничуть не кривил душой. — Только сразу за мной шли деньги да рухлядь пушную для оплаты наёмникам, государь. Без казны войско не пойдёт никуда.
— Грозишь уже царю, воевода! — едва пальцем в меня тыкать не начал Дмитрий.
— Без золотой смазки телега войны не покатится, — пожал плечами я. — Не будет у меня в войске казны, так останусь без наёмников.
— А без них воевать не желаешь уже?
— Если бы ты, княже, войско и наряд под Болховом не потерял, так и вовсе бы свеи не понадобились. Сами бы справились без их помощи. А нынче у нас каждый человек на счету — и русский, и свейский, и наёмный. Без них над жигимонтовым войском под Смоленском победы не будет.
— Будет тебе казна и золотая, и меховая, — заверил царь. — Но распоряжаться ею станет Дмитрий, брат мой. Он с тобой будет вторым воеводой.
— Казну стоит раздать до выхода, — предложил я, понимая, что дело это невиданное. Наёмникам всегда платили после боя, и об этом мне тут же напомнил царёв брат.
— Не след наёмным людям до боя платить, — заявил он. — Люд они и без того ненадёжный, и разбегутся, деньги получив.
— А без денег могут сговориться с врагом и к нему перебежать, — отмахнулся я. — Да и что же ты, Дмитрий, за счёт погибших решил покорыстоваться.
Я снова бил куда надо — ведь ни одна золотая копейка или самая завалящая соболиная шкурка в казну не вернётся. Дмитрий всё к рукам приберёт. Знал это я, знал и царь, который сразу списывал эти деньги.
— Будет казна, а как деньги раздавать решайте вы с Дмитрием, — уступил царь Василий.
— Тогда вели мне в Можайск отправляться, государь, — предложил я, — а следом пускай Дмитрий с казной едет. И как весна на лето перейдёт, выступим на Жигимонта и собьём его со Смоленска.
— Ступай, князь-воевода, — поднялся с трона царь Василий, — есть тебе моё повеление отправиться в Можайск и готовить войско к походу на Жигимонта Польского, дабы освободить от осады Смоленск и выгнать ляхов с русской земли на веки вечные.
— Благодарю тебя, государь, — низко поклонился я, приложив руку к сердцу. — Доверие твоё оправдаю, как всегда.
И с разрешения царя покинул палаты.
Но Кремль покидать не спешил. Более того, оставил второго дворянина, которого брал с собой вместе с Болшевым, крещёного татарина Зенбулатова, чтобы тот присматривал за крыльцом царёва дворца. Высматривал когда князь Дмитрий покинет его. Очень уж мне надо было с глазу на глаз с царёвым братом переведаться, поговорить по душам. Сам же отправился в Успенский собор за благословением к патриарху Гермогену.
Время, конечно, было не служебное, но патриарха я нашёл именно в соборе. Собор не сильно изменился за прошедшие годы, хотя прежде я не особо интересовался им, и внутрь не заходил.
Оставив служке саблю и шапку, я перекрестился трижды и вошёл в собор. Внутри было тихо и покойно, как в любой церкви пахло ладаном и свечным воском. По неслужебному времени в соборе было темновато, и я почти не видел росписи стен и ликов святых, глядевших на меня с икон.
Владыка Гермоген молился перед киотом, клал одно за другим широкие крестные знамения. Прерывать его я, конечно же, не стал. Не было у меня срочного дела к патриарху, да и грех это вообще — молящегося прерывать.
Закончив молитву, патриарх обернулся ко мне. К нему подбежали пара служек, помогли встать на ноги. Опершись на архиерейский посох, он прошёл ко мне. Я опустился на колено, прося благословения.
— На что просишь? — спросил он знакомым мне по первым минутам в новом теле слегка надтреснутым голосом.