Лекарь для хана (СИ)

Уже третью неделю Гульнару учили письму, чтению, этикету... Разумеется, завуалированно, в паре с Умай, выставив ее прикрытием: негоже ведь старшей служанке оставаться неграмотной.
То, что бывшая караванщица и без их науки заткнула бы за пояс половину здешних служанок, в расчет не бралось. Умай и читать умела, и писать – этому ее еще при Тогруле обучили. И на двух языках изъяснялась, и уж точно знала о жизни больше, чем многие дворцовые барышни. Но Кутлугу, взявшемуся по приказу хана оберегать Гульнару, требовался предлог. Такой, чтобы не вызвать подозрений у Разии, которая, похоже, исправно докладывала Тайдуле-хатун обо всем: как часто хан бывал у меня, какую еду к нам носили и долго ли засиживался.
  
И раз Тайдула упорно искала приметы, не повадилась ли я очаровывать ее сына, в чем я не сомневалась, то о Гульнаре пока что не догадывалась.
Так что и Умай приходилось выслуживаться – сидеть ради нее «за партой».
С Гульнарой я теперь говорила чаще. Не сказать, что мне очень уж нравилось бесконечно наставлять ее на путь истинный, но и от этого было никуда не деться. Слишком уж черные вокруг девчонки клубились тучи.
Связь между ней и ханом я видела уже и без дара. Видела, как он смотрел на нее, как рядом с ней отпускало его боль, как сама Гуля расцветала от его взгляда. И чем дальше, тем яснее понимала: если уж оно завязалось, голыми руками не развяжешь.
И не их вина, что эта проклятая любовь для кого-то станет первой, а для кого-то – последней.
Мне же хотелось ее уберечь, вопреки тому, что я уже училась принимать мудрость Борчи: от судьбы не уйдешь. Можно менять тропинки – не дорогу. Но хоть тропинки-то облегчить я еще могла – в то и верила.
Потому и пыталась ее наставлять, пусть поначалу боялась другого: что девчонка, почуяв ханскую милость, вздумает задирать нос, примерять на себя новые перспективы и показывать гонор, которого в ней отродясь не водилось. Не со зла – от глупости, растерянности и свалившейся на голову «чести» быть замеченной правителем.
Такая честь и бывалому придворному мозги вынесет, не то что вчерашней сиротке из степи.
Но Гуля не зазналась. Да и светиться наивным счастьем, что было в ней в первые дни после знакомства с Джанибеком, быстро перестала.
Я даже винила в том себя: стоило впервые поговорить с ней по душам, да еще и прощупать даром, как настроение девчонки покатилось вниз.
Нет, ничего нового в ней так и не появилось, и «землю» свою я забрала полностью. Там, внутри, тихо горел огонек – ее доброта и свет, но внешне Гульнара опять закрылась.
Не при нем, конечно. С ханом эта девочка улыбалась… С нами же, и куда чаще в одиночестве, когда думала, что никто на нее не смотрит, замыкалась, становилась задумчивее и будто на десяток лет старше.
С ней точно что-то творилось – ускользавшее от любого взгляда и незаметное для меня. Но делиться Гульнара не спешила, сколько я ни старалась ее разговорить. В этом они с Джанибеком неожиданно оказались похожи: его я тоже так и не сумела вывести на откровенность.
А еще ее по-прежнему мучили кошмары, о содержимом которых она также отмалчивалась. Будто не только после моей «земли», но и вместе с ханским вниманием на нее легло что-то незримое. Что-то ей не по плечу.
И все же на Гульнару я не давила, хотя мой срок таял с каждым днем. Ждала, что созреет – придет ко мне сама.
Так оно и вышло.
За девять дней до завершения месяца, отпущенного ханом, меня разбудил ее кошмар.
…
…
…
Плач уже привычно донесся через стену, но подняться я не успела: Гульнара прибежала в мою комнату. А следом за ней – сонная Умай, которую пришлось сразу попросить выйти.
Прибавив огня в масляной лампе, я поманила девчонку на постель. Не возразила и тогда, когда она уткнулась головой в мое плечо, совсем как в детстве. Память тут же выдала скомканные обрывки: так они и спали – Гуля и Айше. Особенно в зимние месяцы, накрывавшие ставку сильными морозами.
Сейчас же Гульнара прижалась ко мне не как служанка к госпоже, не в поисках защиты и утешения. Как младшая сестра. Как дочка, которую я давно любила.
Прижалась и расплакалась. Тихо. И по-новому для себя – обреченно.
Мне едва хватило такта не начать с расспросов: я просто обняла ее, подтянула ближе, дав волю этим слезам.
Некоторое время мы так и полусидели, пока ее дыхание не выровнялось. Кабы не страх, сквозивший в нем, можно было бы поверить, что она уснула.
— Дозволишь ли признаться тебе, Айше? – я-таки дождалась от нее первого шага.
— Что пугает тебя, Гуленька?
Но прежде чем получить ответ, мы снова промолчали с минуту.
— Есть во мне что-то, – наконец выдавила она и тут же затараторила сбивчиво: – Сила какая-то. Теперь чую, и не было ее раньше. С тебя началось, со слепоты моей, что ты в меня впустила.
Не впустила – стоило бы перебить. Спихнула…
Спасая ей жизнь, да. Но оттого вина моя легче не становилась. Айше хотела избавиться от груза и девчонку не пожалела – именно она, эта часть меня, наградила ее и слепотой, и новым зрением. Однако темное забрала тоже Айше.
— И что она делает, сила твоя? – спросила я аккуратно.
Гуля дернула плечом.
— Сначала думала – просто дурное снится. А теперь… теперь не думаю. Я будто вижу то, чего еще нет. Жизнь свою вижу.
— Чего же раньше не призналась?
— Боялась.
— Меня?
Она кивнула. Потом сразу замотала головой, сама себе противореча.
— Не тебя. Этого. Что скажешь, будто порченая.
— Никогда такого не скажу.
Я выдохнула, отстраняя ее и вглядываясь в блестевшие от слез карие глаза.
— Забери ее, Айше. Всевышним молю, – жалобно попросила она, и вот тут я уже не нашлась с ответом.
— Не могу, – пришлось выбрать честность. – Не мое оно... Твое.
— Как так-то? Я же не…
— Не кам? И не я… Это сказать собиралась?
Гуля мотнула головой, но потом стыдливо согласилась:
— Да… Я не ты. Не хочу, как ты, обиды только на меня не таи.
— С чего бы тут таить? – я и правда не сердилась, разве что сделалось грустно за нас обеих. – А кровь-то у нас с тобой одна, Гульнара. И род один. Значит, и в тебе могло проснуться что-то свое.
— Я не хочу видеть.
— Объясни наконец.
На этот раз Гуля молчала долго, собиралась с духом.
— Горя мне будет столько, едва ли снесу. Не спрашиваю я – чувствую. Вижу… У меня жизнь длинная.
— Это и я вижу, – заметила я осторожно. – И светлая.
— Про то не скажу. Света там нет – темная дорожка.
От ее слов холодок пошел по спине.
— А что же ты видишь, Гуля?
Она прижала ладони к животу, хотя живота там еще быть не могло и в помине – не от чего. Но жест сказал многое.
— Ребенка своего, – прошептала она. – На руках вижу. Маленького сына. А как растет – ни разу. И его… – она запнулась.
Мне не надо было уточнять, кого именно она зовет этим «его».
Джанибека.
— И его рядом не вижу, – договорила Гуля. – Нигде.
Голос у нее сломался, но слез по второму разу не случилось. А лучше бы ревела, чем смотрела вот так: по-детски поджав губы и при этом совсем уж взрослым взглядом матери, потерявшей самое дорогое – дитя. Дитя, которое еще не родилось.
— Помоги мне, Айше. Я не за себя прошу.
Потянув ее ближе, я повторно обняла.
— Нет ещеэтого.
— Но случится? Будет ли оно, скажешь?
— Не знаю… Не знаю я, какой тропинкой пойдет.
А надо было бы соврать, мол, нет, дурочка, мало ли что снится, но на ложь ума не хватило.
— Будет то, что будет, как от него ни беги, – шепотом полетело из моего рта, удивив меня не меньше. – Но я обещаю: за тебя мы поборемся.
Гульнара вдруг дернулась назад, увеличив между нами расстояние. И по щекам ладонями прошлась резко, стирая влагу, но то, как она посмотрела в мою сторону, заставило отпрянуть и меня.
  
В эти мгновения со мной была не моя Гуля, словно и правда кто-то, повзрослевший на десятки зим. Еще не седой, но уже мудрый.