Команданте (СИ)

Гаваец сказал что-то коротко. Один из местных рядом попытался перевести жестами. Не получилось. Тогда сам крупный гаваец показал на свою украшенную доску, потом — на мою, затем на волны.
«Хочет покататься» — понял я. И широко улыбнулся.
— Да бери. Мне не жалко!
Гаваец взял мою доску, пошел к океану. И толпа взревела от восторга.
  
Глава 4
   
Итак, мужик с моей доской отправился к кромке прибоя, а мне подали его доску.
Эх и тяжёлая, зараза! Нет, доска оказалась одно загляденье, — гладкая, красивая — но такая увесистая, — жуть! Взял я её под мышку и чуть не присел. Но, как говорится, в жизни надо все попробовать. И вот граф Федя шлепает по мокрому песку, волоча за собой здоровенную длинную дуру.
Гаваец пошёл в воду первым. За нами потянулись и другие местные серферы. Все с интересом наблюдали за тем, как их соотечественник будет кататься на заморском чуде-юде.
Поначалу дело у толстого чувака не пошло. Неудивительно — моя доска радикально отличалась от его дубины. Она резче подхватывалась, быстрее отвечала на перенос веса. А плавники держали хвост там, где абориген привык к свободному сносу.
Первую волну он поймал хорошо. Встал — и доска ушла в сторону не по его ожиданию. Чернокожий гигант зашатался, почти удержался… но всё-таки рухнул в пену.
Толпа ахнула. Кто-то начал смеяться и тут же подавился. Я, сидя поперек на его доске, успокаивающе поднял руки: мол, всё нормально. Фигли ты хотел? Новая доска — новые правила.
Потом попробовал сам. Будем считать, теперь моя очередь выглядеть идиотом.
Ну что сказать? Все получилось ровно так, как я и ожидал. Его доска разгонялась медленно, шла прямо и величественно, как линкор на параде, и так же плохо поворачивала. Попробовал по привычке уйти вдоль волны— не тут-то было: нос задрался, хвост понесло. Доска будто заупрямилась: «А тебе точно туда надо?»
Едва удержался, но не упал. Берег радостно загудел.
Со второй попытки пошло лучше. А вот у гавайца все что-то не ладилось. Когда я добрался до мелководья, он уже ждал с моей доской. И смотрел так… выжидающе. А переводчика-то нет! Только руки, ноги и всемирный язык падения мордой в воду.
Показал ему ступни. Изобразил: не вскакивать, а подниматься мягко. Вес — чуть назад. Ноги шире, корпус ниже. Доску не давить, а вести. Чтобы разрядить обстановку, изобразил собственное падение, развёл руками и сделал лицо: мол, все падают.
Гаваец вдруг расхохотался, хлопнул меня по плечу. В толпе тоже пошли одобрительные толки. Ну, значит, пока что меня не будут забивать досками.
Он снова пошёл на волну. Встал мягче, не дёргался, дал доске идти. Её всё равно резко повело, но он присел, поймал хвост, перенёс вес — и прошёл до пены.
Берег взорвался восторгами. Чувак вышел из воды мокрый, тяжело дышащий, довольный. Посмотрел на меня совсем панибратски: не как на белого чудака с игрушкой, а как на человека, принёсшего полезнейшую и очень хитрую вещь.
Тут я перевернул доску и показал плавники — два маленьких деревянных киля у хвоста. Провёл рукой по ним, потом по воде. Показал: без них хвост сносит, с ними — держит. Можно не просто ехать на волне, а резать её.
Толпа зашумела. Серферы уже спорили над моей доской, тыкали пальцами в плавники, в хвост, в волну. Гаваец потрогал один плавник, оглянулся на свою доску и хлопнул меня по плечу так, что оно вспыхнуло огнём.
— Хорошо, — сказал я сквозь зубы. — Очень дружески. Почти перелом.
Он улыбнулся, показал на меня, на себя, на море, потом на солнце, уже клонящееся к закату. И поднял руку: завтра.
Пригласил, то есть, завтра покататься. Ну а я что? Я кивнул.
— Только скажи, мил человек, как тебя звать-величать?
Показал на себя пальцем.
— Федя!
Показал на него и сделал самую вопросительную физиономию, на какую только был способен.
Чувак понял мою пантомиму, положил ладонь себе на грудь и произнёс:
— Камеамеа.
Вот тут меня и приложило сильнее любой волны.
Нифига себе! Тот самый Камеамеа, король Гавайев! Человек, которого вчера не могли поймать посланники, весь день падал с моей доски! Даааа…. Это я удачно заплыл!
Тут меня окликнули по-русски. Подошла шлюпка с «Надежды». Матросы смотрели на меня так, будто не могли решить, кто я: герой, сумасшедший или бесноватый. Неудивительно: все-таки люди в первый раз увидели серфинг.
У трапа меня встретил сам Крузенштерн.
— Граф, вы где пропадали весь день?
— Ну вы же знаете. Гонял по волнам!
— Вы рисковали жизнью на глазах у всего корабля и берега. В неглиже и цилиндре! Полагаете это нормальным? Вы могли разбиться о риф!
— Иван Федорович. Давайте я вам сейчас такое скажу, что вы закачаетесь. Готовы? Держитесь?
Капитан сжал губы. Видимо, выбирал, какими словами меня нельзя ругать при команде.
— Тот гаваец, — поспешил я, пока не началась, — с которым я весь день гонял на досках — король Камеамеа.
Все, слышавшие наш разговор, буквально ахнули.
— Сам Камеамеа?
— Так он представился.
Иван Фёдорович потрясенно посмотрел на берег.
— Так вот какими срочными государственными делами занимается король на Гавайях! Когда хорошие волны, он бросает всё и бежит кататься на доске!
— Спешу доложить: катается он неплохо. На моей доске пока падает, но быстро учится.
— Граф…
— Что бы вы сейчас не думали — я не виноват!
Капитан очень хотел рассердиться на меня до конца, но мысль его уже работала, обгоняя гнев.
— Завтра он ждёт вас?
— Показал солнце, море, мою доску и себя. Думаю, это местное приглашение высшего уровня.
— Надо использовать. Вот только где вам взять переводчика…
Я тут же посмотрел на Моану. Она как раз подошла, встала рядом, с улыбкой глядя на мои раскрасневшиеся плечи.
— Возьму супругу! — тут же сказал я.
— Она знает гавайский?
— Должна. Маркизцы и гавайцы — полинезийцы, языки близкие. А главное, она понимает островных людей лучше нас.
Крузенштерн кивнул.
— Хорошо. Только умоляю вас: без грубости, обещаний от имени императора, убийств и похищений. И, ради Бога, без новых браков.
— Ну что вы, в самом деле? Когда я давал обещания от имени императора? Убийства — да что там тех убийств? Сущая ерунда. А Кабри сам напился. Честное слово!
— Ваши оправдания меня давно не успокаивают. Ладно, отбой. Постараюсь заснуть. Хотя после всех новостей не уверен, что мне это удастся!
Утром я, Моана, пара матросов и доска погрузились на баркас и отчалили к берегу. С собой прихватил несколько бутылок и комок воска, смешанный с корабельной смолой. Моана сидела на кормовой банке, смотрела на воду. Потом опустила руку за борт, погладила океан, будто большого зверя, который позволил нам ехать у себя на спине. Эх, красота! Моя красота…
— Поймёшь гавайцев? — спросил я.
Она подумала, улыбнулась и показала на берег.
— Слова другие. Сердце близко.
— Отлично. Мне нужен переводчик с сердцем. А голова у нас будет моя.
На берегу меж тем собирался народ. Дети визжали у воды, носились, поднимая тучи брызг. Местные серферы стояли возле досок, мастера вертели деревянные заготовки и спорили, тыча пальцами в хвост моей доски. За ночь два странных плавника успели испортить людям сон.
Камеамеа вышел без барабанов и крика. Просто появился — и берег сразу стал тише.
Он увидел меня, показал на доску и засмеялся. Из толпы вышло несколько гавайцев, принялись изучать мою доску. Как я понял, это мастера, озадаченные слухами о удивительной доске белого человека.
Показал им «плавники», постановку ног. Объяснял жестами: доска без килей уходит боком, с килями держит воду; вставать надо мягко, вес переносить не рывком, а телом.
  
Моана переводила как могла: словами, руками, маркизскими заменами. Иногда замирала, искала гавайское слово и просто показывала. Слушали ее очень внимательно, переспрашивали, бурно обсуждая услышанное. Тут я окончательно убедился, что здесь серфинг — настоящая страсть.