Команданте (СИ)

Номинальный хозяин, залог и настоящий владелец денег. Наконец-то девятнадцатый век заговорил со мной по-человечески.
— Значит, по бумагам судно ваше, а по долгам — моё?
— Примерно так. И я был бы счастлив назвать вас своим компаньоном!
— Отлично, договорились. Фифти-фифти?
— Иес, саденли!
На радостях от такой быстрой сделки мы тут же решили ее отметить.
— Жаль, у нас тут нечем вас угостить — ром закончился!
  
— А я вам принёс, — Уоткинс кивнул матросам, державшим небольшой ящик. — И вот ещё — немного лимонов. Брал в Бразилии для команды, от цинги. Остаток ваш.
Он поднял крышку. Из ящика пахнуло забытым — южным солнцем и чистой, звонкой кислятиной. Полгода я не видел ничего желтее ситкинской глины.
— Отлично, сейчас сообразим. Ефимка, дуй в ледник за льдом!
Денщик непонимающе уставился на меня — зачем барину лёд, когда кругом и так холодно, — но переспрашивать не стал и умчался вскачь. Хороший навык для слуги: сперва бежит, потом думает.
Пока Ефимка носился за льдом, я повёл гостя к себе — не на берегу же вести дела, под сотней любопытных глаз и десятком тлинкитских. Баранов пошёл с нами: почуял купеческим нутром, что разговор пойдёт про его любимое.
Но, прежде чем идти в дом, я подошёл к тлинкитам. Послы поднялись с камней. Каунхан смотрел мимо меня — на шхуну, с которой как раз спускали вторую шлюпку.
— Переведи, — сказал я Тыгаку. — Вы убедились, что это мой корабль? Ну и всё, валите отсюда! Разговоры на сегодня кончились. Приходите завтра — с аманатами и с мехом. Поторгуем.
Тыгак перевёл. Каунхан начал отвечать — длинно, с перечислением предков, — но я поднял руку:
— Ружей не дам. А ром — можно.
Послы заговорили разом, молодой воин что-то горячо доказывал старейшинам, и слово «ром» я разбирал в этом гомоне без всякого толмача.
Каунхан задал вопрос.
— Спрашивает: сколько мехов за ром, — перевёл Тыгак.
— Завтра. Жду с аманатами. Обо всем и потолкуем. Сегодня некогда — гость у меня.
И ушел. Уходить, не дожидаясь ответа, — старый приём. Работал он и в девяносто пятом, и, как выяснилось, в тысяча восемьсот четвертом. Тлинкиты постояли, посовещались и потянулись к батам. Уходили без песен, зато гребли заметно быстрее, чем пришли.
В доме Архипыч принял у Уоткинса мокрый плащ, а ящик с лимонами внёс и торжественно, как ковчег, водрузил на стол. Понюхал один лимон, посмотрел на просвет и убрал от греха повыше.
— Ну, Джерри, — сказал я, — докладывайте. Что в трюме?
— Ваши рис, кукуруза, ром. Мой табак и свинец. И кое-что для Китая.
— Сколько зерна? — тут же спросил Баранов.
— Пятьдесят длинных тонн риса. Кукурузы — сорок.
Баранов беззвучно зашевелил губами.
— Три тысячи пудов с лишком, — выговорил он наконец. — Да кукурузы тысячи две с половиной… Фёдор Иванович, это же… Ежели беречь — до весны хватит. И ещё останется!
— Алеуты рис есть не станут, — заметил я.
— И пускай. Русских снимем с тухлой рыбы и сивучатины — им больше достанется. До сельди дотянем, до Лисянского — тоже!
Он повернулся ко мне, и лицо его приняло то особое выражение, с которым, полагаю, он двадцать лет торговался с алеутами, тлинкитами и собственными пайщиками.
— Компания купит рис и кукурузу. Скажем, по… по три рубля за пуд риса. Кукурузу — по два.
Конечно, я знал, что зерно — любое зерно — на Ситке идет по пять рублей пуд. Но спорить не стал.
— Согласен.
Баранов был изумлен.
— Федор Иванович, вы даже не торгуетесь?
— За хлеб не торгуюсь, Александр Андреевич. Для нашей колонии это жизнь, а жизнью не спекулируют. Вот ром — дело другое, ром — баловство. Там и поторгуемся.
— Деньги, — Баранов кашлянул, — деньги будут не сразу…
— Знаю. Потому пишем расписку.
Гербовой бумаги в Русской Америке не водилось — вексель тут не выпишешь при всём желании. Написали простую расписку, зато по всей форме: зерно по счёту при приёмке, цены назначены, оплата шкурами калана по установленной алеутам цене, (то есть по себестоимости), срок, подпись правителя. Кускова кликнули с крыльцасвидетелем.
— Вы мне верите меньше, чем колошам? — проворчал Баранов, подписывая бумагу.
— Больше. Колошу я ни в жизнь бы в долг не поверил!
Присыпав чернила песком, я не без гордости оглядел лист. Первая ценная бумага здешнего края! В девяностые я начинал с бумажек похуже — и ничего, выжил. Пока меня все-таки не убили, я имею в виду.
— Теперь ром, — Баранов потёр руки. — Шестьдесят бочек, говорите… Ежели по триста рублей? Пойдет?
— Нет.
Он решил, что ослышался.
— То есть как?
— Знаете, я решил, что ром не продаётся, Александр Андреевич. Если бы вы за живые деньги брали, еще куда не шло, а так… Буду им сам торговать.
— С кем это, позвольте?..
— С теми, у кого есть мех и нет рома. — Я кивнул на окно, за которым еще недавно сидели на камнях тлинкитские послы. — Обещал же я им после мира поставить огненной воды. Слово графа!
— Ох, не надо бы… Они же меры не знают!
— И это говорит в их пользу.
Баранов набрал воздуху для отповеди, но тут хлопнула дверь — вернулся Ефимка с тяжелым куском погребного льда в рогоже. Пришлось спор отложить: у меня появилось дело поважнее.
Быстро наколол лёд клинком ножа. В три кружки плеснул ром из принесённого Джерри бочонка, сок половины лимона, ложка сахару из корабельных запасов, и по горсти льду. Покрутил, послушал, как звенит, и раздал.
— Это что же такое? — с подозрением спросил Баранов.
— Дайкири. Пьют в самых лучших домах… будут пить. Лет через сто.
Баранов отхлебнул осторожно, как лекарство. Подумал. Отхлебнул ещё.
— Дайкири, говорите… Это, стало быть, потому, что пьют в диких местах. Дико-графский пунш!
Уоткинс, которому я перевёл, захохотал. Так напиток и окрестили — и, забегая вперёд, скажу, что под этим именем он пошёл гулять по Тихому океану.
Пока они допивали, я мысленно прикинул итог дня. Зерно: три тысячи пудов риса с гаком по три рубля да две с половиной тысячи кукурузы по два — под четырнадцать тысяч рублей распиской Компании. А все расходы на Санта-Катарине составили тысячу семьсот фунтов: одиннадцать тысяч на наши деньги. Одно зерно окупило всю затею с лихвой! Шестьдесят бочек рома оставались чистым наваром — а если брать с колошей мехом, по-божески, шкур по двадцать за бочку, то каждая принесет по пятьсот-шестьсот ситкинских меховых рублей. В Кантоне тот же калан уходил вчетверо.
Десять месяцев «Эбигейл» шла ко мне через два океана — и окупилась, не выйдя из бухты. Поплавский откупорил бы шампанское, кабы оно тут было.
Мы сидели весь вечер. После десятимесячного рейса Уоткинс имел право на горячую еду, сухую одежду и собственный ром — и пользовался всеми тремя благами одновременно. Подошёл Мезенцев, Архипыч носил с печи оленину, Ефимка караулил у двери, чтобы первым узнавать новости.
Моана с Теей накрывали на стол. Тея стащила из ящика лимон, куснула — и долго держала лицо, чтобы никто не заметил.
— Вкусно? — спросил я.
— Кислый. Он кусается!
— Он ещё и денег стоит.
Уоткинс рассказывал, как набирал команду. Большинство прежних матросов вернулось: после плена у Смита они не желали служить никому, кроме человека, с которым делили темноту трюма и ожидание смерти.
В разгар рассказа в сенях затопали, и вошла супруга Баранова, Анноа Григорьевна. Она принесла крытый рушником пирог.
— Долг за новоселье платежом красен, — объявил Баранов. — Анна с утра ставила, на ягоде.
Анна Григорьевна оглядела горницу, нашла Моану с Теей и через минуту все три уже сидели в углу над меховой рубахой — Тея щупала вышивку, а Анна что-то показывала на пальцах, и понимали они друг друга, судя по смеху, прекрасно. Против нас, я так понимаю, снова сговаривались.
  
Выпили наливки за возвращение «Эбигейл». Потом еще раз моего дикографского пунша. Разговор вертелся вокруг наших приключений и дошел до штурма крепости тлинкитов.