Команданте (СИ)

Внутри тесно стояли четырнадцать низких индейских жилищ из бревен.
— Колоши их называют бараборами, — подсказал Иван Александрович.
Мы протиснулись узким грязным проходом между двумя домами. На жердях висели мокрые плащи из шкур, плетеные накидки, детские меховые рубашонки. Внутри было почти пусто — мебели индейцы не знали. У очагов лежали деревянные миски, резные ложки, корзины из корней, берестяные туеса. В углу одной бараборы валялась маска с птичьим клювом и облезлыми перьями.
  
Люди ушли быстро, оставили много разных вещей. В том числе таких, что глаза отказывались поверить. В первой бараборе нашли мертвого старика. Сухой, маленький, в рваной меховой накидке. Рядом лежала девочка лет пяти. Тоже мертвая. Будто уснула, только глаза открыты.
Ефимка перекрестился.
— Господи…
— Дальше, — сказал я.
— Ходите парами. Живых надо искать. Но будьте настороже — вдруг с ножами кинутся.
Во второй бараборе вновь были мертвые дети. В третьей — две старухи, явно убитые чужой рукой. У четвертой вновь лежали собаки. Всех зарезали. Больших, малых, щенков.
Матрос с «Невы» сплюнул:
— Иродово племя.
Наконец в одной из барабор в дальнем углу нашли живых. Две старухи и мальчик лет трех-четырех. Старухи сидели у стены. Одна закрывала мальца собой, хотя сил в ней осталось меньше, чем в старой тряпке.
Матросы вскинули ружья.
— Оружие вниз, — сказал я. — Это не воины.
— А наши? — зло спросил рыжий матрос.
— Наших они жалели?
— Не дури. Мертвецов здесь и так хватает.
Кусков присел перед ними, заговорил через кадьякца. Старухи отвечали долго, хрипло, по одному слову. Мальчик молчал, затравленным зверьком глядя на Ефимку.
— Воинов нет, — сказал Кусков. — Ушли ночью. После смерти вождя. Пленных здесь давно нет. Увели дальше. Очень далеко. Когда бежали, всех слабых бросили. Обычное дело у нехристей!
В одной из барабор нашли запасы: связки вяленой рыбы, мешки икры, сушеные коренья, деревянные короба с жиром. В другой — три чугунных фальконета и несколько ружей. Ружья были старые, ржавые, с разбитыми ложами. Английские, «Браун Бесс».
Рассматривая фальконеты, я невольно усмехнулся. Англичане явно продали колошам самый лютый хлам, да еще, наверно, взяли за них по весу каланьего меха. Но от этого хлама русские умирали исправно.
Ефимка поднял маленькую меховую рукавицу. Повертел в пальцах и положил обратно. Осмотр закончили через час. Наших пленных тут не было. Крепость была полна еды, ворон и мертвых детей.
К «Неве» мы возвращались молча, в подавленном настроении. Матросы несли ружья и пару связок трофейных ножей. Кадьякцы осматривали баты. Вороны за спиной снова опустились на стены.
Какое всё же мудачье все эти дикари! Они ведь не просто так слили своих нонкомбатантов: хотели побыстрее свалить в туман, вот и бросили своих. А то, что зарезали, — так это они им благодеяние оказали. Тлинкиты уверены, что всех попавших в наши руки будут жестоко пытать. Они бы именно так и сделали. Уроды в перьях.
На палубе меня с нетерпением ожидали. Баранов сидел у борта на складном стуле. Руку ему перевязали, но на ткани снова проступила темная кровь. Судя по всему, он очень страдал от раны. Лисянский стоял рядом, глядя на меня так, будто всё придумывал повод отдать меня под суд и никак не мог его найти.
— Ну? — спросил Баранов.
— Воинов там нет, — сказал я. — Ушли ночью. После смерти вождя — Скатаул-как-его-там-звать. Остались две старухи и мальчик. В бараборах мертвые старики и дети. Много. Собак тоже всех зарезали. Наших никого нет.
Баранов медленно перекрестился.
— Ну, слава Богу, всё разрешилось.
Вот тут меня переклинило.
— Что⁈ Александр Андреевич, ничего не разрешилось.
Он поднял удивленные глаза.
— Как так?
— А пленные? Год назад колоши взяли наших. Женщин, детей. Где они?
Лисянский чуть поморщился. Баранов устало закрыл глаза.
— Если не в крепости, значит, увели.
— Ну, раз увели, значит, надо идти следом?
— Куда? — Туда, куда ушли.
Баранов посмотрел на меня так, будто я предложил догнать ветер и дать ему пару раз в морду. — Граф, у меня всех русских — четыре сотни, на всю Аляску и Архипелаг Александра. И те — не солдаты. Промышленные, топорники, охотники, служители Компании. Военных — нет. Кадьякцев и алеутов намного больше, да только это, знаете ли, не гренадеры. А колоши — сплошь все с английскими ружьями. — Можно придумать, как их прижать! — Придумать можно всё. Людей где взять?
Тут он дернул раненой рукой и сразу побледнел. Кусков, стоявший сбоку, негромко добавил:
— Ваше сиятельство, старухи говорят: пленных давно увели. Не вчера. Далеко. Может, по селениям раскидали. Может, продали куда — южнее по берегу или вглубь континента. У них рабами торгуют часто.
— То есть мы их бросили и забыли, так?
— Нет, — резко ответил Баранов. — Но сейчас погоня в лесу — это людей положить и ничего не найти. Следов мы не найдем. Наши алеуты — морские люди, они леса не знают. А колоши там как дома. Воды, протоки, тропы — всё их.
Лисянский кивнул.
— «Нева» не может высаживать партии в каждую бухту. В море помогу. А в лесу я вам только мишеней индейским мушкетам добавлю.
Сказать было нечего. Ненавижу такие минуты. Вроде все правы, а хочется кого-нибудь ударить.
— Тогда ищем иначе, — сказал я. — Через старух, кадьякцев, торговцев. Кто видел, кто купил, кто слышал. За каждого пленного спросим отдельно.
Баранов покачал головой:
— Спросим. Не забудем, граф. У меня память на такое хорошая. Он помолчал, потом кивнул на трофеи: — Что в крепости?
— Четырнадцать барабор. Запасы рыбы, икры, китового жира, кореньев. Три чугунных фальконета. Несколько ружей. На берегу несколько больших батов. Стены крепкие. Людей там могло сидеть не меньше восьмисот.
Повалишин взял одно из ружей, смерил взглядом, хмыкнул. — Английской мануфактуры, вот и клеймо! Ложа треснула, железо ржавое, но всё равно выстрелит. — Вот именно, — сказал я. — Хлам, только нашему человеку всё равно, из хорошего ружья его убьют или из этой дряни.
Баранов сжал губы.
— Англичанам и бостонцам наплевать, что тут происходит. Они приплывают, продают ружья в обмен на шкуры и уплывают в Кантон. А мы тут остаемся с вооруженными дикарями под боком.
— Думаю, однажды им это дорого обойдется, — добавил Лисянский. — Навалятся на них колоши с ружьями, да и побьют.
Баранов осторожно поправил повязку. Поморщился от боли.
— Запасы и баты отдать кадьякцам. Они вчера кровь проливали, пусть берут. Фальконеты и ружья снять. Старухам дать лодку, воды и еды. Пусть едут куда хотят. Крепость — сжечь.
— Сжечь? — переспросил я.
— А что с ней делать? Жить там никто не станет. Место мертвое. А колошам готовую стену оставлять нельзя.
Сжигать неплохо построенную крепость было жалко. Но, поразмыслив, я признал, что в этом была своя правда. Жить на месте, где когда-то убили детей, конечно, не хотелось. Кроме того, это место было хорошо для индейцев, но для нас оно совершенно не годилось. Русско-американской компании требовалось поселение рядом с бухтой для снабжения с моря.
— Бараборы сжечь надо, — сказал я. — Там жить нельзя. А стены — пригодятся. Лисянский повернулся ко мне.
— Зачем?
— Капитан, такие бревна жечь — просто грех. Там отменный лес, который уже срублен, обтесан и сложен. Можно их просто разобрать, связать в плоты, отбуксировать к новому месту. Пойдет нам на частокол, казармы и амбары.
Баранов прищурился.
— А вы хозяйственный, граф!
— Вы еще не знаете, насколько!
— Иван Александрович, — Баранов обернулся к Кускову, — а вы что скажете?
  
Кусков рассудительно пожал плечами. — Бревна годные, большие. Если шлюпками плоты буксировать, быстро перевезем, новую крепость быстрее поднимем. Всё легче, чем заново рубить.
— Возни на неделю, — возразил Лисянский.
— Рубить такие же — добрый месяц,