Команданте (СИ)

— И ведь объяснял я им сто раз — вот продадите колошам ружья, они вас же потом стрелять будут. Нет. Ничего не понимают! — горько закончил Баранов.
— Давайте начнем с дикарей. После такого, вероломства, что они учинили, их надо примерно наказать— заметил Лисянский.
Баранов устало посмотрел на него.
— Надо. Только сперва поговорить надобно.
— Говорить?
— Заложников требовать. Аманатов. Крепость чтоб оставили и ушли дальше. Если отдадут — худой мир лучше доброй войны.
  
— После такой-то резни?
— Мёртвый промышленник бобра не добудет, Юрий Фёдорович. Мёртвый кадьяк байдарку не поведёт. А мне живые нужны. Землю одними покойниками не держат.
Тут я понял, что Баранов — мужик хозяйственный до мозгу костей. Готов отказаться от мести, лишь бы уладить дело. Подход, в целом, правильный. Но не совсем.
— Александр Андреевич, — сказал я, — пока эта крепость стоит, вся Русская Америка выглядит лавкой без дверей. Кто хочет — приходи, все бери, хозяину — в зубы.
Баранов укоризненно посмотрел на меня.
— Повоевать хотите? Да нешто я против? Только очень непростое дело — тут воевать. Неустойка случиться может.
Лисянский разложил свои заметки.
— «Нева» может дать пушки, баркасы, отряд матросов. Но крепость стоит за мелководьем. Близко я не подойду. Будем держаться на расстоянии. Если глубины позволят — бить по стенам. Но одним кораблём вопрос может не решиться. У меня пушки в двенадцать фунтов, такими крепкую стену издали не взять. Похоже, дикари на это и рассчитывали!
— Все рассчитали, — согласился Баранов. — Колош умён. Торгует, помнит, мстит и стреляет. А теперь ещё и крепость имеет. Кто думает, что он голый дикарь с дубиной, тот первый от его дубины и ляжет.
Баранов снял парик, положил на колени и провёл ладонью по остаткам волос.
— Пятнадцать лет я тут среди островов, скал и рифов. Петербург далеко. Там бумага идёт, печать ставят, строки красивые пишут. А здесь сегодня человека не досчитался — завтра промысел встал, послезавтра тайон к чужому капитану пошёл. Дашь слабину — и всё. Тут надо… без промашки.
В итоге решили ждать всех отставших, укреплять лагерь, разведать подходы, держать баркасы готовыми. Потом — переговоры. Наши требования просты: вернуть пленных, дать аманатов, оставить крепость, отойти с Ситки.
— Мир предложим, — сказал Баранов. — Чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться. А коли мира не захотят — Господь рассудит пушками.
Когда мы вышли на палубу, туман немного поднялся. С корабля хорошо был виден берег: шалаши, костры, байдарки, люди, дым, фальконетный баркас у прохода. Рядом стоял «Ермак». Дальше, за серой водой, темнела тлинкитская крепость.
Александр Андреевич вышел к людям без лишней торжественности. Просто встал так, чтобы его видели русские, кадьякцы, алеуты, промышленники, тайоны. Невысокий, обветренный, с глазами, в которых уже было решено больше, чем сказано.
— Мир предложим, — сказал он. — Последний. Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить. Уйдут дальше — прежнее зло предадим забвению.
Кто-то из промышленников зло хмыкнул.
Баранов повернул голову.
— Не такой мир, где они сидят в нашей крепости, держат наших баб и смеются нам в лицо. Такой мир нам не надобен. Но слово мирное сказать надо, чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться.
С корабля прозвучало несколько залпов — крепости недвусмысленно дали понять, что цацкаться не будем. И к полудню действительно появились переговорщики -тлинкиты.
Их было около тридцати. Вышли со стороны леса и берега, остановились на расстоянии ружейного выстрела и…запели!
— Это они мира просят! — пояснил Баранов. — Только вот понравятся ил наши условия — Бог весть.
С интересом я рассматривал туземцев. На плечах старших лежали тяжёлые плащи — не просто тряпки от дождя, а плотные, тёмные, с нашитыми кусками кожи, меха и медью. Один носил поверх плеч что-то вроде боевого панциря: жёсткие полосы, ремни, тёмная кожа. У другого на груди поблёскивали медные пластины. У двоих были деревянные боевые шлемы или маски-шлемы — не какие-то балаганные рожи, а страшные резные лица, вытянутые, с тяжёлыми глазами и звериным изгибом. Волосы — стянуты ремнями, украшены перьями и светлым орлиным пухом. Кое у кого заметны татуировки.
Кусков стоял рядом и тихо пояснял Баранову:
— Вон тот — старшина ихний. С прежнего дела был. А тот — помоложе, горяч. Мир держать не станет, коли старшие не удержат.
— Скаутлельт есть? — спросил Баранов.
— Не вижу. Может, в крепости остался.
Через переводчика — алеута начались переговоры.
Баранов сказал очень кратко:
— Убитых не поднимешь, но живых вернуть можно. Кровь забыть трудно, да ради мира -забудем. Женщин и кадьякцев вернуть. Дать аманатов. Крепость оставить. Отойдёте дальше — и будем жить худым миром.
Переводчик передал.
Тлинкитские старшие слушали неподвижно. Потом один ответил. Долго. Спокойно. Без крика.
Переводчик помедлил.
— Говорят: крепость их. Людей просто так не отдадут. Аманатов не дадут. Русские пусть уходят. Земля ихняя. Они победили, значит, сидят здесь по праву.
У промышленников за спиной Баранова пошло тяжёлое движение. Кто-то выругался, другой — сжал ружьё. Рыжий, тот самый, что рассказывал про сожжённую крепость, смотрел на тлинкитов так, будто выбирал, в кого первого стрелять.
Баранов даже не обернулся, поднял руку, и все притихли.
Вот что значит настоящий хозяин.
— Передай ещё раз, — сказал он переводчику. — Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить, с острова уйти. Иначе придём и сами все возьмем. Потом пусть не говорят, что Баранов не предупредил.
Переводчик передал.
На этот раз тлинкиты оживились. Один из молодых воинов крикнул что-то резкое. Старший остановил его, но не потому, что испугался. Просто не хотел, чтобы горячая голова портила общий отказ.
Потом они хором прокричали:
— У-у-у!
Раз.
— У-у-у!
Два.
— У-у-у!
Три.
Кусков произнес:
— Всё. Конец разговору.
Война стала неизбежностью.
  
Глава 8
 
Слово «война» прозвучало, и на душе сразу стало как-то легче. Все, какая-никакая, определенность. Наскоро составили общий план: сначала — бомбардировка крепости с моря, затем — высадка и штурм. Мне было поручено командование отрядом матросов, выделенных в десантную команду, Баранов должен был командовать промысловиками — и русскими, и алеутами, лейтенант Арбузов должен был обеспечить артиллерийский огонь на берегу. Для него со шкафута сняли 2 четырехфунтовых орудия и 6 фальконетов. Нева, соответственно, должна была палить по крепости оставшимися пушками правого борта.
Капитан Лисянский первым делом послал баркас, выполнить промеры глубин у крепости. Результат оказался крайне печальным.
— Ближе полверсты не подойдём, — сказал он, глядя на промеры. — Дно не пустит.
— Ещё бы сотню саженей, — проворчал лейтенант Повалишин.
Баранов покачал головой.
— Колоши не дураки. Они место это специально выбрали.
Да, индейцы хорошо подготовились. Крепость стояла на берегу, то есть они могли плавать в нее и из нее на своих легких каноэ. Но мелководье не позволяло подойти к ней кораблю. Конечно, алеуты могут подплыть к стенам на своих байдарках, но тлинклиты, конечно же, встретят их ружейным огнем.
Тем не менее, попытаться стоило.
Лисянский скомандовал подтянуть корабль поближе. Сделали это на буксире, используя наш баркас и несколько компанейских шлюпок с Ермака и Ростислава. Суда начали подтягиваться к крепости. Баркасы шли на вёслах, тяжело натягивая лини, байдарки скользили рядом. Все происходило в тишине: мы старались застать индейцев врасплох, пока не развеялся утренний туман. Над водой стоял скрип уключин, короткие команды, плеск, и хриплое дыхание гребцов.
  
Моана стояла на палубе «Невы», укутанная в тёплую одежду, и смотрела на крепость, медленно выплывающую из белесой дымки.