Команданте (СИ)

Лисянский слушал, не перебивая. Лицо у него стало сухое, капитанское.
— Англичане были? — спросил он.
Промышленники переглянулись.
— Были, — сказал рыжий. — Как не быть. Только как шум поднялся, они из казармы шмыг. Мы сперва думали: к оружью побегли. Ан нет!
— Куда?
— К амбару со шкурами. Видали их. Замки сбивали. Бобровые шкуры им дороже христианской души оказались.
  
На палубе кто-то выругался.
Архипыч, стоявший за моей спиной, перекрестился и сказал сквозь зубы:
— Аглицкая порода. И у края света кошель найдёт.
Я промолчал.
Стоило добраться до края света, как англичанин опять оказывался если не у пушки, то у мехов.
Промышленник продолжал:
— Ружья у колошей тоже не с неба. Аглицкие капитаны да американцы им навозили. Хейли, говорят, больше прочих старался. Порох, свинец, ружья. А потом, поди, удивляются: отчего русскому человеку в грудь прилетело.
— Это ты сам видел? — спросил Ратманов.
— Что сам, что от беглых слышал, что на пепелище нашли. Ружья не наши. Пули — тоже не молитвой отлиты.
Лисянский кивнул.
— Дальше.
Рыжий сжал шапку так, что пальцы побелели.
— Дальше пожар. Стены занялись. Казарма дымом пошла. Мы из окон били, пока можно было. Потом дым такой, что глаз не открыть. Бабы внизу молчат, ребятишки тоже, будто Господь им рты рукой закрыл. Мужики прощаться стали.
Он замолчал. Никто его не торопил.
— Потом старшой наш крикнул: «За топоры!» — продолжил рыжий. — Ружья уж не поспевали. Дым, крики, стены горят, колоши лезут. Мы топорами их встретили. Русский мужик топором не хуже молитвы владеет. Они попятились было, да куда там. Много их было!
Молодой промышленник тихо добавил:
— Маски у них крепкие. По иной ударишь — треснет, а не развалится. А под маской морда живая, злая.
— Потом они стволы в окна сунули, — сказал рыжий. — Из ружей, что агличанами дадены. Медведникова в грудь уходили. Шишкина следом. Один наш с верхних перил прыгнул, ногу зашиб. Его догнали… — он осёкся. — В общем, не ушёл.
Этого хватило. Подробности были лишние. Они и так стояли между нами, как кровь на снегу.
— Башня ещё держалась, — сказал третий промышленник, до того молчавший. — Захар Лебедев там был. Часовой. Из пушки бил, покуда порох был. Потом пушка смолкла. Мы думали — всё. А он из ружья. Потом секирой. Долго к нему пробиться не могли.
— Уцелел? — спросил Ефимка.
Мужик посмотрел на него.
— Живым с башни сбросили.
Ефимка опустил глаза.
Северная вода плеснула о борт. Ветер дёрнул дымок над далёкой крепостью.
До этого мне казалось, что Русская Америка пахнет мокрой хвоей и рыбой.
Оказалось — дымом, ромом и кровью.
— Женщины? — спросил Лисянский.
Рыжий тяжело выдохнул.
— Кого нашли — в полон взяли. Кадьячек, баб. Может, кто в лес ушёл, Бог ведает. Да только многих увели. Потому Баранов и требует вернуть. Не за шкуры одни дело.
— А склады?
— Разбили. Ром пили тут же. Плясали. Шкуры делили. Коров, что были, копьями перекололи. Судно наше почти готовое сгорело. Годами строили, а ушло за вечер.
Лисянский отвернулся к берегу.
Ратманов спросил уже делом:
— У нынешней крепости сколько ружей?
— Много.
— Пушки есть?
— Слыхали, есть малые. Да и ружей хватит. Место у них хитрое. Кораблём близко не подойдёшь.
— Пленные где?
— Может, в крепости. Может, по селениям. Без Баранова не скажем.
Я вмешался:
— Где сам Баранов?
— Силы собирает. Кадьякцев, алеутов, наших. Кусков должен подойти. Байдарки идут. Без Александра Андреевича тут ничего не решить. Он старшин знает. Он и миром пробовал бы, и войной сумеет.
— Жив он? — спросил я.
Рыжий посмотрел прямо.
— Баранов? Такого, ваше сиятельство, не всякая смерть с первого разу возьмёт.
Это мне понравилось.
Хозяина Русской Америки я ещё не видел, но первое представление вышло хорошим.
Лисянский велел промышленников накормить, перевязать и дать им место отдохнуть. Те пошли не сразу. Стояли, смотрели на пушки «Невы», на матросов, на лесистый берег. Будто проверяли: хватит ли всего этого, чтобы вернуть мёртвым хоть какой-то смысл.
Когда их увели, на палубе остались мы с Лисянским.
Вдали стояла тлинкитская крепость. Низкая, тёмная, молчаливая. У берега скользнули длинные пироги. Дым поднимался ровной ниткой.
Каланы подождут. Кантон подождёт. Даже мой сандал на Гавайях подождёт.
А вот эта крепость ждать не будет. Если её оставить, завтра здесь будет не Русская Америка, а чужая лавка с русскими костями под полом.
— Сначала найдём Баранова, — сказал Лисянский.
— Да, — ответил я. — А потом решим, сколько пороха стоит право называться хозяевами этого берега.
  
Глава 7
 
После рассказа промышленников настроения на «Неве» резко изменились.
До того офицеры обсуждали, как быстро нас загрузят мехом каланов, и успеем ли мы до зимы отбыть в Кантон. Матросы, понятное дело, обсуждали вино и баб — не сократят ли выдачугорячительного и насколько доступны будут местные индианки.
Теперь все изменилось: по правому борту стояла чужая крепость, все пересказывали и обсуждали рассказы выживших, канонир и боцман проверяли порох и ружья.
Лисянский собрал офицеров, решать, что делать. Решили, что надо сначала встретиться с «правителем».
— Без Баранова начинать нельзя, — сказал Юрий Федорович. — Ни переговоров, ни тем более штурма. Надо принять на борт спасшихся, подготовить место высадки на берегу и держать людей в готовности ко всему.
Все его поддержали. Месть — вещь хорошая, а в этих диких местах — даже, пожалуй, необходимая. Только война — дело не быстрое. Надо все подготовить, продумать и разведать.
Лисянский, надо признать, действовал быстро и довольно толково. Юрий Фёдорович мне по-прежнему не нравился, но показал себя распорядительным и жестким командиром.
Прежде всего, нашли подходящее место для сбора на берегу. Выбрали такое, чтобы «Нева» могла прикрыть высадившихся на берег огнем из пушки, а лодки промышленников — людей на воде.
Лейтенант Повалишин осмотрел берег в трубу — мокрый, неровный, утопающий в тумане.
— Ничего, подойдет! Здесь можно вытаскивать байдарки, а шалаши станут выше. У леса выставим караул. Припасы — поближе к воде. И смотреть в оба! Крепость колошей неблизко, но пироги могут выйти из-за мыса.
Лисянский приказал приготовить баркас с фальконетами. На берег отправили четыре малые пушки, отряд вооружённых матросов, запас сухого пороха, и ясный приказ: не задираться, но своих прикрыть.
Промышленников накормили, перевязали, дали отдохнуть. Они всё равно ходили по палубе и смотрели на крепость. Матросы уже слышали их рассказы, много чего додумали сами, и от этого по кораблю поползли страшные слухи.
Моана подошла ко мне у борта, коснулась плеча.
— Федя теперь воевать?
— Сначала ждать.
Она нахмурилась.
— Это плохо?
— Тяжелее. В бою хотя бы понятно, кто хочет тебя убить.
Теа сидела, завернувшись в одеяло, и следила за лесом. На холод она уже почти не жаловалась. После рассказа о женщинах в плену северный ветер стал для неё мелочью.
К вечеру туман над водой начал темнеть.
Сначала впереди заметили движение. Я решил, что это птицы или мусор. Потом лейтенант Арбузов поднял трубу и сказал:
— Лодки!
Одна. Вторая. Потом ещё и еще.Из серой воды выходила длинная цепь низких лодок. Они шли почти беззвучно, как будто сами были частью тумана.
Ударили в рынду, подняли тревогу, но промышленники быстро успокоили капитана.
— Это наши, русские и кодьякцы. Видишь, лодки какие? Низкие, кожаные, сверху будто кожухом покрыты. Это алеутские лодки, «байдарки» называются. Быстрые — ух!
  
С передовой байдарки выстрелили в воздух. С «Невы» ответили сигнальными ракетами. В сумерках огонь ушёл вверх, красно вспыхнул над водой, на миг осветил мокрые лица, лес, мачты и тёмную крепость вдалеке.