Возмездие (СИ)

За нашим с Адилей вселением в дом следила, наверное, половина поселка, и утром в ворота моего временного дома застучали кулаки рассерженного Глаза.
— Деревенские сказали, что ты в дом десяток девок заселил…- прошептал мне сержант, пока Адиля, тонкой и бесшумной тенью носилась по дому, собирая чай и нехитрую закуску: — Парни обзавидовались и тоже стали требовать, что имеют право не жить в расположении…
  
— Дебилы, бля… — выругался я: — Она мне как сестра, я у нее в комнате несколько месяцев прятался, когда ополчение разбили, а я не смог переправиться через реку…
— Ты что, в ополчении был? — удивился Глаз.
— Младший сержант Васильев официально не был, а я был.
— Понятно все. — Наверное, Глаз ничего не понял, но разговор на скользкую тему прекратил, добавил лишь глубокомысленно: — Значит прав Бегун, гебист ты.
— Неправ ты, Глаз…
— Да мне, Повар, если по чесноку, глубоко пофигу…-Глаз отхлебнул крепкий чай из большой кружки и зажмурился от удовольствия: — Ты мне, все равно, братуха, хотя и из «конторы».
— Да я тебе говорю…
— Забей. Спасибо, хозяйка, за чай. — Глаз встал, подмигнул мне и вышел из дома.
Я вышел вслед за ним, закрыть калитку, и гость сообщил мне, что по совокупности заслуг мне предоставляется увольнение до утра в пределах территории поселка, но чтобы утром я, как штык, был в расположении.
Утром случилась новая беда.
Когда я подходил к нашему посту, обратил внимание, что бойцы сгрудились кучей, что-то горячо обсуждали.
— Что случилось, пацаны?
Мне протянули смартфон, на экране которого. Там было все плохо.
— Это где?
— Беженцы добрались до Малого Дара…
Малый Дар был ближайшим крупным городом на сопредельной стороне, от нас до него было около ста пятидесяти километров, а то, что я увидел на экране… Казалось, что меня перенесло в Город, в последние дни ополчения…
Мужчины, по виду славянской внешности, полураздетые, кто-то вообще в домашних тапочках, а один парень босой, на корточках сидящие у стены дома, и бородачи в ненавистной черной форме, с автоматами, расхаживающие и периодически пинающие пленников в голову или еще куда придется. На следующих кадрах куда то бежит женщина, со светлыми волосами, что рассыпались по узкой спине, обтянутой домашним халатом, прижимая к себе двух маленьких детей, в курточках и тонких колготках, бородачи лишь весело свистят ей вслед, а из автобусов выгружают вещи и детей женщины в темных платках, шустро заносящие, свои пожитки в распахнутые двери старой, еще союзной постройки, пятиэтажки… Там много чего было, снятого с разных точек города. Иногда из-за штор, из окон квартир, иногда оператор стоял на улице, снимая совершенно открыто, и наши бывшие земляки не обращали на видеокамеры никакого внимания, снимая сами свои действия на множество смартфонов. Иногда в кадр попадались машины местной полиции, в которых сидели вооруженные парни в форме, похожей на наших полицейских, которые совершенно равнодушно смотрели сквозь бесчинства приезжих.
— У нас не получилось, решили у соседей прибарахлиться…- я заскрипел зубами, задыхаясь от дикой злобы.
При желании, в бедах и страданиях нетитульного населения Южной республики можно было обвинить меня персонально. Если бы я не начал «великий шмон», отнимая у мигрантов машины и вещи, незаконно захваченные на территории нашей страны, возможно, никаких неприятностей с ними бы не случилось… Хотя, кто знает истину?
Я вернул смартфон хозяину, и растолкав товарищей, ворвался в кунг, где за столом сидели отцы командиры и пили чай.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к товарищу сержанту?
Беглов неопределенно кивнул и спрятал лицо в кружок с чаем.
— Глаз, дай пулемет…
— Зачем тебе пулемет, товарищ Васильев?
Я мотнул головой в сторону дорогого смартфона, лежащего на столе:
— Ты же видишь, что творится?
— Пулемет я тебе не дам, ты с ним глупости натворишь. Иди лучше, строй людей…
— Не могу, товарищ сержант. Я тут понял, что у меня полнейшее моральное выгорание, и в отпуске я не был почти два года. Не чувствую себя способным к полноценному несению службы…
— Вот ты как… А я думал, что мы друзья… — Глаз укоризненно поцокал языком.
— А причем тут друзья или не друзья? — удивился я: — Вообще-то я тоже думал, что мы друзья.
— Я как друг не хочу, чтобы ты совершил глупости. Ты же туда собрался? — Глаз безошибочно махнул в сторону юга.
— Скажи друг…- я похлопал себя по предплечью, где пламенел шеврон «Больше никогда!»: — Ты думаешь, я эту нашлепку просто так, для красоты ношу? Нет, это память до конца моих дней, память о моей нормальной жизни, когда у меня были мама и папа, квартира в новом доме. А потом кто-то из больших начальников решил, что для улучшения экономических показателей региона надо пригласить иностранных работников, которые стоят недорого, неприхотливы, трудолюбивы. Кто-то из больших начальников получил орденок и персональную пенсию, а у целого региона, у нескольких миллионов человек жизнь закончилась, в прямом смысле этого слова. А я, вместо того, чтобы учиться, с девочками после института встречаться, кушать мамины пирожки, воюю уже не первый год, творю лютую дичь и ненавижу тех, кто отличается от меня…
— Меня ты тоже ненавидишь? — Глаз сощурил и без того узкие глаза: — Я от тебя тоже очень сильно отличаюсь.
— Даже если бы ты не был моим братом, ты, вернее вы совсем другие. Вы же не приедете в мой дом и не скажете, что я должен поклоняться твоим предкам или должен умереть. А они пришли к нам и именно это сказали. И сейчас убивают людей моего народа всего в ста километрах отсюда.
— Тебя там убьют почти сразу…
— Надеюсь, что не сразу, что успею шороху там навести. Ладно, пойду я.
— Да ты даже границу не переедешь, тебя с БТРа расстреляют сразу.
— Зассут у вас на глазах по мне стрелять. А дальше просто не догонят… Ладно, отпускной билет ты мне выписываешь или нет?
Ну да, в армии Славянской республики, дислоцируемой на Возвращённой территории пока царил полнейший бардак. Так как кадровый состав вояк сюда ехать не желал категорически, в армию набрали всяких мутных добровольцев, типа меня, заманивают их разными плюшками, в том числе и правом требовать предоставления отпуска на сорок дней, не считая дороги, не реже раза в год. А я этот срок пропустил почти на шесть месяцев, что могло вызвать мое эмоциональное выгорание вплоть до расстрела сослуживцев и прочих обывателей. Поэтому Глаз не имел права меня удерживать сколько ни будь надолго. И автомат я мог не сдавать, потому как на территории действовало военное положение, а военнослужащие имели полное право защищать свою жизнь своим личным оружием. В общем, полнейшая партизанщина и махновщина. Безусловно, когда мы наведём на территории порядок, сразу же появятся карательные органы, типа полковника, который обещался меня расстрелять, и мгновенно закрутят гайки, но я до этого времени оставаться в армии не собирался, а планировал вновь превратится в Сашу Иванова, учащегося средней школы, или как там получится.
— Куда тебе отпускное свидетельство выписать? — хмуро буркнул Глаз.
— Выпиши в Яблочный город, у меня родня там, давно не виделись.
— Повар, тебе говорили, что ты псих? — Глаз покрутил пальцем у виска.
А что такого? Яблочный город — столица сопредельной Южной республики, и хотя мы с ними уже являемся разными государствами, рудиментные признаки единой страны ещё не все отвалились. И мы, и они, вправе свободно пересекать общую границу и свободно передвигаться на территории друга друга, имея лишь внутренние документы, удостоверяющие личность. Депутаты и прочие министры в обоих столицах, конечно, работают в режиме бешеного принтера, разводя наши народы в разные стороны, но они тоже люди, у них всего две законодательные сессии в год, да еще внутренние интриги, поэтому не все сразу получается.
  
— Ладно, ты парень взрослый, тебе жить. — махнул рукой Глаз: — Через час придёшь, получишь свидетельство. Не задерживаю.