Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– Иоганн, Джон, – она вскинула бровь, – не имеет значения, он отродье нацистки… – отхлебнув кофе, Лаура взглянула в окно. Высокий, светловолосый юноша, потянув на себя дверь «Моей Италии», пропустил внутрь приятеля, ниже его ростом. Ладони отчаянно зачесались, Лаура прикусила губу:
– Он похож на Ангела Смерти, Отто фон Рабе, и на Максимилиана. Ему… тому ребенку, сейчас было бы девятнадцать. Но он не выжил, он родился мертвым…
Отогнав бьющийся в ушах младенческий плач, Лаура вернулась к схеме операции.
Хозяин «Моей Италии», синьор Луиджи, как церемонно представил его Авербах, водрузил на небольшой подиум рассохшееся, купленное по дешевке пианино.
Завидев их в дверях кафе, итальянец раскрыл объятья:
– Маэстро Энрике, рад видеть вас в добром здравии! Синьорина… – он склонился над рукой Магдалены, – добро пожаловать на островок солнца среди хмурого Гамбурга… – стены кафе увешали итальянскими триколорами, яркими плакатами «Алиталии», призывающими посетить Венецию, Рим и Капри:
– Мой родной город, – гордо сказал синьор Луиджи, указывая в сторону силуэта Колизея, – вы обязательно должны навестить Италию, синьорина Магдалена… – девушка увидела и фотографии Его Святейшества, вкупе с портретами Верди и покойных певцов, синьора Карузо и мистера Марио Ланца:
– Синьора Адель пела с ним дуэтом… – Луиджи вздохнул, – такого тенора больше не появится… – на пианино красовался рукописный плакат:
– Итальянский вечер с живой музыкой и тарантеллой… – Магдалена не могла сдержать улыбки:
– Не вы ли случайно будете за фортепьяно, маэстро… – афиша о предстоящих концертах Авербаха висела у входа в кафе. Усаживая Магдалену за столик, Генрик серьезно отозвался:
– Не я, но мой покойный отец играл в баре, в Касабланке, во время войны… – девушка открыла рот: «Совсем как в фильме». Генрик усмехнулся:
– Как в фильме. Моего отца там звали Сэм, на американский манер, то есть Самуил. Запомните, моя милая фрейлейн Брунс, жизнь сильнее искусства… – хозяин кафе прислал за их столик тирамису от заведения. Магдалена еще никогда не пробовала итальянских сладостей:
– Очень вкусно, – восторженно подумала девушка, – надо научиться их делать. Мама всегда печет одно и то же, яблочный пирог, шоколадный торт или ванильный кекс. Мы весь ее репертуар знаем наизусть… – во Фленсбурге, куда они с Иоганном ездили в гимназию, продавали мороженое. Брат по секрету давал Магдалене лизнуть растаявшее лакомство:
– Но тирамису еще вкуснее, надо запомнить кондитерскую… – девушка испачкала изящный нос в креме:
– Пейте капуччино, – добродушно сказал Генрик, – вы сладкоежка, фрейлейн Брунс, как все певицы… – Генрику не надо было соблюдать диету, но, желая поддержать Адель, он не ел при жене ничего запрещенного, как выражались ее врачи:
– Даже с тем, что она сидит на салате и мясе… – Адель не позволяла себе ни фруктов, ни молока, – с начала курса лечения она все равно поправилась на десять килограмм. Ладно, главное, это ребенок. Адель потерпит, она тоже хочет, чтобы наш малыш появился на свет… – заметив восхищение в глазах малышки, Генрик спокойно подумал:
– Связь скрыть несложно. Фрейлейн Брунс дурочка, но думает о будущей карьере. Она не станет болтать о случившемся. Если сплетни дойдут до Адель, малышке не доверят подметать сцену… – Генрик знал, какими мстительными могут быть дивы:
– Меня Адель простит, то есть не поверит слухам, а малышку она отправит пинком под зад в ее деревенскую глушь. Но если родится ребенок, – в скромном вырезе кардигана девушки блестел католический крестик, – такого никогда не утаишь… – Генрик не хотел содержать плод случайной связи:
– Малышка в меня влюблена, но я женат и не собираюсь разводиться с Аделью… – Генрик уважал трудолюбие и упорство жены, – из нее выйдет лучшая мать нашим детям, чем из всех девиц, вместе взятых… – он, тем не менее, не мог отказаться от возможности переспать с девчонкой:
– Ей шестнадцать, она девственница… – Авербах задумался, – Дора, кстати, не была. Она выросла в детдоме, болталась по общежитиям, где вольные нравы. Но с фрейлейн Магдаленой можно тоже вести себя свободно… – с началом курса гормонов жизнь с женой стала напоминать Генрику расписание поездов на вокзале:
– Адель пока не вешает графики над кроватью, – он скривился, – но настаивает, чтобы в нужные дни я отменял репетиции… – никто и ничто не заставило бы Генрика отменить концерт, – ладно, в конце концов, именно затем я и пью русские таблетки… – он вздохнул, – но с Аделью все стало еще скучнее, чем было раньше… – Генрик не сомневался, что с малышкой все случится по-другому:
– Она бойкая девчонка, я видел, как она танцует… – Авербах тайком заглянул в хореографический класс, – вообще она не похожа на немку. В ней есть что-то итальянское, средиземноморское… – Магдалена не знала своего отца:
– Меня вырастил папа, – объяснила девушка, – но мой настоящий отец умер от ран летом сорок пятого года. Он тоже, как и моя мама, был из Шварцвальда. Они хотели пожениться, но не успели… – Генрик решил, что неизвестная ему мать Магдалены скормила девочке слезливую историю:
– Ей не хотелось признаваться в связи с иностранным рабочим, например, французом. Отсюда у фрейлейн Брунс ее живость. Она словно шампанское, а не пиво, как трудяги немки, вроде Адели… – половина немецкой крови в жене делала ее, по мнению Генрика, очень организованной:
– Но и унылой тоже, – вспомнив ночи с женой, он сдержал зевок, – от нее нечего ожидать большего, чем обязательная программа, если можно так сказать… – ему хотелось чего-то нового:
– У малышки блестят глаза, когда она на меня смотрит, девчонка часто дышит. Время пришло, нечего затягивать… – он подвинул фрейлейн тарелку с канноли:
– Попробуйте, это сицилийское пирожное… – Генрику пришло в голову, что можно поиграть в кафе:
– Всем известно, что после деловых встреч я люблю играть в отелях или ресторанах. Луиджи мне не откажет. Даже здешний никудышный инструмент годится, чтобы очаровать малышку… – Генрик подмигнул девушке:
– Я знаю, что вы танцуете тарантеллу… – Магдалена, покраснев, накрутила на палец прядь темных волос:
– Да, в «Паяцах» поселяне веселятся на площади… – Генрик положил руку на ее тонкие пальцы:
– Сейчас вы услышите живую музыку, фрейлейн Брунс… – девушка ахнула, – тарантелла Шопена, только для вас… – Генрик поднялся:
– Я найду сеньора Луиджи, договорюсь насчет пианино… – Магдалена тоже встала:
– Вы меня балуете, маэстро Авербах… – девушка смутилась:
– Скажите, где здесь… – Генрик указал себе за спину:
– Вниз по лестнице и налево. Когда вы вернетесь, я буду за роялем, моя дорогая муза… – вежливо склонив голову, он пропустил девушку к узкой лестнице. Зашуршав пышной юбкой, Магдалена скользнула взглядом по светловолосому юноше, сидящему в дальнем углу:
– Он вроде был с приятелем, тот на меня глазел. Неужели я все-таки нравлюсь маэстро… – щеки запылали, девушка зацокала каблуками по шатким ступенькам.
Адольф тоже заметил хорошенькую девчонку и ее спутника. Он узнал жида, музыканта, приглашенного на виллу к деловому партнеру дяди, швейцарскому дельцу, месье Вале:
– Я и так понял, что они с женой в городе, я видел афиши. Мы идем на «Волшебную флейту», – юноша спокойно ел мороженое, – но никакой опасности нет, для него я Ритберг фон Теттау, наследник аристократического рода, племянник богатого бизнесмена, как говорят американцы…
Девчонка напомнила Адольфу Клару. Сначала он даже подумал, что музыкант явился в кафе с родственницей:
– В ней есть что-то жидовское, – решил Адольф, – хотя я неправ насчет Клары. Клара темноволосая, но она истинная арийка. Мой отец, фюрер, тоже был темноволосым…
Адольфу, тем не менее, нравилось его сходство с покойным дядей Отто. Сохранившиеся фотографии семьи фон Рабе дядя держал в банковской ячейке:
– Но даже там нет его собственных снимков, – вздохнул Адольф, – по соображениям безопасности, дядя все уничтожил. Хотя, если судить по архивным материалам, он совершенно не похож на себя прежнего…